Да не знаю даже, так вышло, что третий пункт не успела сделать до просмотра RotK. А если сейчас начну, любая характеристика неминуемо пойдет по материалу и ТТТ, и RotK. Вроде как не очень корректно...

RotK мне переварить надо, честно говоря. Потом обязательно что-нибудь напишу, и про Денэтора с Фарамиром в том числе. Только дайте посмотрю еще пару раз. А то настолько не нашла никаких логических неувязок и непоняток - может, просто не увидела сгоряча?..

Почему же, российская премььера сегодня, уже можно :)

Развязка множества судéб,
или Нескончаемо длинные размышления на принципиально неисчерпаемые темы


Вместо эпиграфа

Несмотря на большое количество батальных сцен и неподдельного величия, для меня все ж таки и эта книга, и этот фильм прежде всего о человеческих проблемах, негромко и без излишнего пафоса решаемых в каждой отдельно взятой душе. Об отношении к любви, смерти, верности, дружбе, долгу, о власти, нравственности, милосердии… и так далее, и так далее.

Так что в данном опусе, как обычно, в основном о психологии. А еще официально предупреждаю, что я начала писать про ТТТ SEE, а потом посмотрела RotK... и уже совсем не понимаю, про ТТТ SEE, RotK или всю трилогию, собственно, пишу. Так что пусть а) все будет в одном флаконе; б) все считаются предупрежденными об эклектичности предмета рассмотрения; и в) я далее принципиально не комплексую по этому поводу.


1. Эх, дороги, или Как важно быть смешным

Если FotR – это вечер прекрасного дня, уходящий в сумерки, то TTT, несомненно, ночь, и самое тяжелое ее время. Когда кажется, что до рассвета не дотянешь, и надежды никакой, а редкий смешок отдает горечью. В RotK же восходит солнце – и начинается новый день… в котором, конечно, не будет многого из того, чем славен был день предыдущий. Оно отжило свое и ушло за горизонт.

Зато наступило время создавать новое.

Так что весь третий фильм в самые тяжелые его минуты имеет привкус Эстель. Предельное напряжение сил – это вообще штука в каком-то смысле веселая. И до меня дошло, наконец, что каждому из нежно любимых Джексоном персонажей в фильме досталась своя доза смеха и улыбки.

Это хорошо. Дороги, которые они мужественно проходят до конца, обычно тяжелы настолько, что напряжение располагается за пределами обычных человеческих сил. Свет особенно ярок в темноте, а подвиг особенно велик, когда его совершает человек великий, но живой, чем-то смешной и трогательный… а не цельнокованый из меди, цельнолитой из стали и вообще из которого, если Родина прикажет, можно наделать гвоздей, кнопок и канцелярских скрепок.

Итак, о смехе и о любви.

Право же, Мюнхгаузен у Горина был прав, и большая часть глупостей в жизни совершается с серьезным выражением лица. А еще мне нравится из Хескета Пирсона – что персонажи, прошедшие испытание смехом и неловкостью, становятся живыми, а не прошедшие… увы… ну, за редким исключением, НЕ становятся.

Мне не просто смешно, когда Сэм топчется и бычится, чувствуя себя виноватым, что чуть не угробил Фродо из-за коробочки, содержимое которой для Фродо же и тащил аж от Шира. Я его еще и очень люблю в этот момент.

Когда Боромир на Карадрасе треплет волосы Фродо, это потрясающе не тот жест, который в данной ситуации нужен. Не попадает, ага. Но он очнулся, понял, растерялся, увидел, кстати, Арагорна с Многозначительным Лицом и рукой на мече… совершенно не знает, как выйти из ситуации, и делает так, как, вероятно, утешал Фарамира в детстве. Ну свой же в доску.

Да, у Элронда на его же собственном Совете на физии вполне клоунская гримаса, когда он пытается остановить Мерри с Пиппином – ну и хорошо. Я очень рада, что он впервые за три тысячи лет прокололся, пусть и по мелочи. По-моему, сей эпизод вносит необходимую сумасшедшинку и человечинку в тщательно и безупречно выстроенный Уивингом образ мудрейшего, печального и сдержанно-вспыльчивого Лорда Ривенделла с его очень, очень непростыми проблемами, сеансами телепатии, ясновидением и глобальной ответственностью за судьбы мира.

Арвен для меня оживает не в минуты умирания, врачевания или терпеливых и ласковых уговоров комплексующего супруга («А пошел бы ты все-таки, милый, становиться королем!»), но в моменты проколов и несоответствия высокому эпическому образу эльфийской принцессы: когда совершенно неуместно заигрывает с Арагорном, приставляя ему лезвие к горлу… вот чего ему остро в той ситуации не хватало, так это заигрываний… когда сторожит его в кустиках спозаранку, чтобы не сбежал, не попрощавшись… когда трогательно смущенная и виноватая на коронации, а затем ну так радуется, что наконец глава семьи он, а не она…

Я обожаю Кейт Бланшетт за то, что она сумела образ Галадриэль, которая ни разу нигде не прокалывается и всегда безупречно соответствует ситуации, тем не менее оживить, наполнив невероятной энергетикой и почти потусторонним юмором. Она всегда и везде относится к себе с той самой тонкой, жутковатой и самоироничной улыбкой (между прочим, весьма характерной для очень умных и совершенно сохранных старух), с которой протягивает Фродо руку на Кирит-Унголе – и поднимает его на ноги неслабым рывком фигуриста-пáрника.

Ну, а раз всем крутым эльфам (о самом технически крутом эльфе несколько позже) от Джексона досталась порция улыбки, поговорим в этом аспекте и о высших силах.

2. Бывают ли смешными айнуры, или Клен ли Гэндальф Белый.

Время назад была у меня бурная дискуссия с любимым другом на тему, можно ли Гэндальфа в его белой ипостаси уподобить есенинскому клену, серебристому и заиндевелому, отстраненно качающемуся в интересах спасения Средиземья где-то на обочине и не имеющему отношения к людским страстям мира сего. Ну хорошо, после должного наминания боков я частично согласна - Гэндальф не всегда клен. И не всегда заиндевелый. Более того, ему случается и человечным побывать – и чем дальше, тем больше. Однако на ранних стадиях его белого существования кленовая часть четко имеет место быть и вступает с частью человечной скорее не в контакт, а в конфликт.

Все особенности кленово-заиндевелого восприятия есть уже в ТТТ. Особенно в режиссерке.

Надмирная благостная веселость Гэндальфа при встрече с Охотниками в Фангорне. Саруман ли я или все же Гэндальф? Белый или Серый? Ах, какие мелочи интересуют этих смертных, ну пусть буду я… эээ… Гэндальфом Белым…

Забавно свунные интонации в ночном разговоре с Арагорном – Фродо уже не помочь, и вообще, это чисто его задача, а не твоя, не парься, будь счастлив, иди-ка лучше становись королем. Что, Сэм пошел за Фродо? Ух ты! Good… доволен-то …

Резкое непопадание в такт при беседе с отцом, только что потерявшим сына, - Теоденом. И на могиле Теодреда, и позже, в зале…

Что-то есть в этом от разглядывания мира людей очень-очень сверху, типа как шахматист сидит за доской, и фигуры для него черненькие / беленькие и не совсем одушевленные. Теоден! Ты должен пойти и драться с Саруманом! Чем, какими силами? Это уже второй вопрос. Главное – в нужный момент двинуть на нужное поле роханского коня.

С другой стороны, шахматная партия у Гэндальфа как раз в порядке. Войско Эомера приведено в нужное место в нужное время, далее и руководство обороной Минас-Тирита организовано на высоком уровне… нет, все же вопросы глобальные, на уровне человеческих масс, у него получаются очень хорошо. А с отдельно взятыми людьми выходит не очень. Или вообще не выходит.

Ярчайший пример – отношение Гэндальфа Заиндевелого к Денэтору при встрече в RotK и отношение Гэндальфа Человечного к Пиппину в тот же самый момент места и времени. Гэндальф Пиппина нежнейшим образом любит, примерно как дедушка, старающийся быть строгим, любит бестолкового, но обаятельного оболтуса-внука. Замечательно комичен инструктаж, который дедушка Гэндальф дает внучку на ступеньках дворца Денэтора. Пиппин! Ты дурак. Поэтому а) молчи, б) вообще молчи, в) особо подчеркиваю – ни слова о Боромире! Пиппин послушно кивает, и это уж совсем похоже на разборки Винни-Пуха с Пятачком, когда Пятачок с солнечной послушностью кивает головенкой и говорит: «Ага!», а потом бежит за зонтиком, шариком… чем там еще…

Итак, Гэндальф с Пятачком входят в зал, двери за ними закрываются примерно с таким же гулким звуком, как в Эдорасе, и они примерно по той же схеме двигаются через все вытянутое величественное помещение к трону. Пятачок как замена тройки Охотников – это неплохо. Отличный контраст. Пиппин, само собою, глазеет по сторонам, интересно же до жути. Тем временем Гэндальф привычно воздымает руку с посохом и изрекает (ох, клен): «Hail, Denethor son of Ecthelion, Lord and Steward of Gondor!» Всякие мелочи, типа той, что Денэтор даже не поднимает головы, он благополучно игнорирует и глобально речет далее: «I come with tidings in this dark hour. And with counsel!» (Гм… Шариков! Вы должны молчать и слушать! Молчать и слушать!)

Какой прокол. Какой потрясающий по бестактности прокол. Вообще… приходить к человеку, сознательно скрывать, что его любимый сын погиб, и начинать толкать речь о высокой политике, благополучно умалчивая о том, что сын-то, однако, погиб… ну, может быть, им, айнурам, виднее, опять же a la guerre… Нет. Некрасиво. Да, я понимаю, что у Денэтора с Гэндальфом нет и не было того, что называется человеческим контактом. И тем не менее когда в полуфинале отметаешь живые чувства человека, с которым общаешься, и с важной императивностью требуешь от него исключительно исполнения долга, нечего потом дивиться, что контакта в принципе не может возникнуть, и получишь в ответ слезы на глазах, боль, отторжение и режущий, как ножом, ответ.

Мы с Пиппином тут оба for Gondor.

Нет, ну очень смешно, когда оболтус-Пятачок оказывается много мудрее, тоньше и человечнее Белого Айнура, Последнего Воплощения Манвэ… и он не только все понимает, он делает именно то, что должен был сделать в данной ситуации. То, что сделал он в книге.

Он приносит Денэтору в дар свою жизнь за жизнь Боромира.

Это великолепный поступок. За него Пиппину воздастся и на небесах, и на земле. Я надеюсь подробно изложить в другом месте то, что думаю насчет отношений Пиппина и Денэтора – а пока скажу только, что Денэтор к Пиппину с этой секунды совершенно явно проникается. И так и будет до конца.

Да, но вернемся к кленам. Ах, нет. К дедушкам. Все же интересно в Гэндальфе это сочетается… Особенно интересно, что все сочетается одновременно. Эру, что этот балбес несет… что он делает-то! Вообще понимает ли он, Пятачок, на что идет, давая клятву верности правителю обреченного города… с дальнейшим получением меча и прочих атрибутов военного человека… Следует совершенно семейное решение ситуации. Когда буквальное закрытие глаз на ситуацию не помогает взять себя в руки, потому что Пиппина несет мощным потоком – в совершенно правильную, кстати, сторону, и взрослеть пора, и долги, как ни кинь, надо выплачивать, - дедушка дает внуку посохом под зад и ставит на подобающее Пятачку место. Пиппин! Пошел вон, не мешай разговаривать о политике взрослым дядям.

Прокол космического масштаба номер два. После этого все умные и правильные вещи, которые Гэндальф пытается вещать в сторону Денэтора, совершенно закономерно вызовут лишь неприязнь, отторжение и финальную вспышку дрожи и гнева. Это Теоден человек добрый и мудрый, к тому же обязанный Гэндальфу как минимум рассудком, так что с ним можно не очень интонации фильтровать, а Денэтор – депрессант, тут что ни скажи, может последовать самая странная реакция. Но Гэндальф в этом разговоре умудрился вообще все сказать совершенно неправильно и неуместно. С первой до последней секунды. И это при том, что формально прав он, а не Денэтор…

Я не стану упоминать о таких мелочах, как заявление «My lord, there will be a time to grieve for Boromir. But it is not now» (да погодь ты, Денэтор, колбаситься из-за сыночка… некогда. Война на дворе…). Мне дальше нравится – конкретный наезд «Аs steward you're charged with the defence of the city! Where are Gondor's armies?!» с ласково-гипнотической мантрой «You still have friends. You are not alone in this fight. Send word to Théoden of Rohan. Light the Beacons…» Возникает стойкая ассоциация из жизни. Когда разнообразные доморощенные психологи стыдят меня за то, что я, скажем, выписываю их раньше, чем им хочется, они примерно по той же схеме и работают. «Какой же вы врач после этого?!! Подумайте о своем поведении! Вспомните о клятве Гиппократа!!!» Далее переход на мантру, с ласковым взятием под локоток: «Право же, никогда не подумаешь, что вы, как бы интеллигентный человек, на такое способны…»

Я понимаю, что к человеку с таким тяжелым характером, как у Денэтора, на козе не подъедешь, и вообще, у них с Гэндальфом отношения издавна сложные, но тут уж надо думать не о своих предпочтениях, а о том, «что ныне лежит на весах». Если бы Гэндальф при первой встрече не проявил себя клен кленом, а творчески поискал к Денэтору подход, даже и в отсутствие спецдопуска для коз (вот, пожалуйста, как раз Пиппин отлично бы послужил мостиком…), он, возможно, сумел бы предотвратить многое из того, что произошло. Как ни кинь, но в развитии денэторовского невроза Гэндальф сыграл не последнюю роль. Люди Фарамира, отправленные Наместником, у которого депрессия уже зашкалила за все разумные пределы, в смертельную атаку на Осгилиат, платят жизнью не только за Белый Город и болезнь начальника, но и за деревянную неадекватность Белого Мага. И не случайно перед ужасной сценой гибели отряда Гэндальф, послав к Морготу свои обычные вещания и высокие слова, трогательно бежит на Фарамиром, протискиваясь сквозь толпу, и пытается уговорить, остановить… а потом, когда все закончилось, сидит один-одинешенек в пустом дворике Белого Города, и видно, как ему плохо.

Полагаю, пролежав семнадцать или сколько там дней на вершине горы, айнур наш просто подзабыл о том, как быть человеком.

Гэндальф Серый знал свои слабости и границы своих возможностей. Он не был самоуверен. Он даже впадал в отчаяние – очень по-человечески. Гэндальф Белый является в ореоле чрезвычайного могущества, до наивного самоуверенный, почти по-ребячьи. Чтобы очеловечиться, ему понадобятся часа четыре экранного времени, безнадежное положение Минас-Тирита, взятая на себя ответственность за людей, их жизнь и их смерть, а также Пиппин с его мощным гэндальфоположительным воздействием, проверка себя-айнура на прочность и осознание, что далеко не все ему, Белому, подвластно.

Да и вообще, человечность подразумевает признание собственной ограниченности и слабости. И больно это, быть человеком…

Да и айнуром иногда тоже быть больно. Когда Гэндальф говорит Пиппину о Валиноре, это почти как Галадриэль пела – «But if of ships I now should sing, what ship would come to me, What ship would bear me ever back across so wide a Sea?». Ностальгия.

В каком-то смысле весь этот процесс очеловечивания немного смешон. Но зато в приход к величию через небезупречность веришь значительно больше. И слезы Гэндальфа, когда он первый понимает, что крушение Барад-Дура означает почти наверняка гибель Фродо, дорогого стоят.


Кстати, о путях к величию – поговорим о королях и наследниках во всем их имеющемся разнообразии.

3. Роханский наследник

Признаюсь честно, что RotK для меня в настоящее время не совсем безупречен, потому что в нем мало Эомера. Елки, такой шикарный характер – и сведен к паре эпизодов, причем общение идет по преимуществу со своими роханцами и почему-то с Леголасом (почему именно с ним – как раз понятно, но об этом ниже). Само собою, мне до безумия нравится, когда он, аки берсерк, накушавшийся мухоморов, скачет на орков (а что, есть люди, которым это не нравится?..), причем самое роскошное в том, что мухоморов Эомеру и не надо. Он просто вот такой, пассионарный. Пойди не ринься за таким по крутому склону хоть на какие острия копий – особенно после кратчайшего инструктажа на рыке: «Rohirrim! To the king!!!»

Но где в RotK подзатерялось его великолепное благородство, хотела бы я знать. Потому что в еще театралке ТТТ, в сцене, где он наезжает на трех Охотников силами своей конной сотни (последний термин прошу считать условным), он меня сразу купил и влюбил не тем, что берсерк, а тем, как исключительно честно играет.

В режиссерке ТТТ Эомер появляется несколько иначе, чем в театралке, - с серым, осунувшимся лицом мечется между телами убитых на бродах, ища брата… при этом успев мгновенно оценить обстановку. Эти орки не из Мордора, говорит он с абсолютной уверенностью ДО того, как пинком переворачивает труп орка и предъявляет шлем с Белой Дланью одному из своих людей. Далее находят Теодреда, красивого, хрупкого мальчика с умным тонким лицом… и как у Эомера загораются глаза, когда он понимает, что брат жив… И потом, когда он сам, не доверив никому, везет Теодреда впереди себя на лошади – и обнимает всю дорогу, от него идет столько тепла и любви, что, кажется, тяжело раненный Теодред и не умер во время этой скачки прежде всего из-за заботы и нежности брата.

Кстати. Все это, конечно, скрытая цитата из Толкиена – о том, как привез в Гондор раненого Фарамира Имрахиль. Имрахиля в фильме нет… а эпизод не забыт.

И какое на лице у Эомера жестокое горе – когда приходит Эовин, и он без единого слова дает ей понять, что все безнадежно. Несмотря на все, что он сделал для Теодреда, он не сумел его спасти.

Вообще этот день для Эомера явно из категории особо неблагоприятных: близкая смерть Теодреда, явное безумие Теодена, беззащитность Рохана, а еще – вечное изгнание и оставшаяся в одиночестве сестра, которую он теперь никак, хоть убей, не сможет уберечь от вожделеющего подонка Гримы.

Что ж, вероятно, он хоть немного сбросил напряжение, рубая орков Сарумана. Боюсь, встреть он Охотников до частичной разрядки напряженности, быть бы им… эээ… непонятыми.

Надо думать, не только Эомер, но и его люди, вышвырнутые из Рохана, оттянулись в ночной безумной атаке по полной. Тем не менее на следующий день, когда они возникают из-за горки всей теплой компанией, а земля мощно гудит под копытами верных роханских коней, настроение Эомера, скачущего и ночью, и днем в центре и впереди, явно не слишком улучшилось. В том, как он в буквальном смысле вырывается из круга и наезжает конем на Охотников, видно, как у него – как бы это сказать – чешутся кулаки. Дайте мне кто-нибудь повод, я набью ему морду. Умонастроение отряда примерно аналогичное, хотя они ловят каждый вздох любимого командира – самого большого, самого сильного, самого харизматического… и самого бешеного тоже… и беззаветно любимого… короче, слов там не надо, ребята по скупому жесту руки поймут, что от них требуется. В целом, когда на тебя наезжает сотня бешеных роханцев, самое разумное – по примеру Арагорна быстро поднять повыше пустые руки, сделать максимально безобидное выражение лица и повода не давать.

Мне безумно нравится момент, когда Эомер после реплики Гимли бросает копье, даже не глядя, куда бросает (подхватят), спрыгивает на землю и идет разбираться, попутно решая, можно ли зачесть обмен репликами за повод. Да, пожалуй, и можно, тем более что кулаки чешутся…

Однако Гимли – маленький. И вообще, чужаков всего трое. И Эомер идет на них без оружия в руках. Хочет драться – но при этом инстинктивно уравнивает силы.

Благородство в подкорке. Люблю эту семью. Рыцари.

Вот только он не предвидел, что Леголас тоже на грани, после многодневного проплыва, трехдневной пробежки и прочих испытаний последних дней. К тому же, насколько я понимаю, по эльфийскому счету Леголас еще молодой и по-юношески импульсивный. И вообще, по его мнению, разницу в росте поводом считать не следует, и, дабы поубедительнее обосновать свою точку зрения, он быстренько целится точно в прорезь шлема Эомера.

А ведь не выстрелил, хотя мог. Причем по той же причине – инстинктивно и благородно уравнивая силы. И хотя Леголас с Эомером секунду смотрят друг на друга с яростным гневом, это – отношения честных и равных противников. Отличная основа для крепкой дружбы в будущем.

Ну а потом Арагорн объясняет Эомеру, кто они и откуда – и делает это так, что выглядят объяснения не признаком слабости, а шагом навстречу. И одновременно мягким советом слегка прикрутить эмоции.

Кстати, мы друзья твоего короля. И твоей страны.

Да? Хорошо. Эомер снимает шлем и встряхивает волосами, надменно поджав губы. Между прочим, не представляясь. Чай, не маленькие, сами должны понять, с кем имеют дело. И выглядит это тоже шагом навстречу… ну… почти шагом. Скорее, конечно, царским жестом, милостиво позволяющим приблизиться. И отряд, чутко реагируя на перемены настроения командира, опускает копья.

Однако то, что говорит Эомер дальше, имеет странный оттенок противоречия – что-то объясняя, уже открывшись, он по-прежнему высокомерен и недоверчив, ноздри раздувает, в глазах непроходящая ярость, и в каждого из Охотников он вглядывается поочередно – особенно долго, гневно и испытующе останавливаясь на Леголасе. Кстати, именно в этот момент он упоминает о шпионах Сарумана. Эльфы как шпионы Сарумана… логики нуль, зато какой сочный намек вышел…

Но Арагорн к этому моменту уже словил, что здесь имеют место не столько гнев и ярость сами по себе, сколько гнев и ярость от непереносимой боли. И если он начинал с упрека и некоторого осуждения, то теперь почти сочувствует – и вообще говорит все мягче. Особенно после слов «мои люди были изгнаны из Рохана». Мы не шпионы, говорит он спокойно и мягко, отвечая на незаданный вопрос Эомера. И, кстати, Эомер подпускает его к себе все ближе и ближе с каждой репликой – в свое, как говорят психологи, личное пространство.

Окончательно гнев Эомера на этих троих, попавшихся под горячую руку, гаснет после того, как выясняются неожиданные последствия ночной схватки. Да, он виноват. Нет, этого нельзя было избежать. Но – да, он виноват без вины. И он просит прощения у гнома, на которого только что готов был кинуться с голыми руками, – и видит, как высокомерный эльф, опустив глаза, потеряв все высокомерие, вслепую, отчаянно протягивает руку, чтобы дотронуться до Арагорна. Ища спасения от той же жгучей боли потери, что гонит самого Эомера.

Что толку от слов. Эомер решает мгновенно – подзывает и отдает лошадей. При этом дав понять, что потерял в этой схватке людей из отряда. Своих и любимых. Но – эти лошади вам нужны, пусть ваш путь будет с ними немного легче. Чем могу… Прощайте.

И все-таки он не выдерживает – в последний момент доверяется, говорит этому странному и все понявшему без слов Арагорну, уже после прощального кивка, уже надев шлем, вернувшись к профобязанностям командира, по-прежнему пытаясь спрятать боль за высокомерным тоном, - о том, как безнадежен в это время любой путь вообще (а в подтексте – как самому тяжело)… и, едва договорив, дает команду и срывается с места. Своих эмоций он стесняется. А еще он человек действия.

Ему легче в движении. Может быть, будет не так больно.

Вряд ли, но может быть.

Хочу RotK SEE, вот что.

4. Роханский король: ТТТ

В отличие от Эомера, материала для характеристики Теодена предостаточно – что в TTT, что в RotK, и на то есть важная причина. Отряд Эомера – это продолжение самого Эомера. А рохиррим в целом – это продолжение короля Теодена. Он такой, как они, а они такие, как он.

Замечательные люди и необыкновенный король. И потрясающее единство.

Между прочим, мало кто готов восторгаться рохиррим и особенно их королем, так сказать, с первого взгляда. Ну хорошо, с народом коневодов наше знакомство начинается с эпической личности роханки, которая не просто хочет своих детей спасти при набеге, а делает то, что дóлжно: кому-то надо предупредить тех, кто останется в живых. Если девочку мать, конечно, просто отсылает, то сына однозначно отправляет с поручением вместо себя – он легче и доедет быстрее. Go, child. Прощайте… идите и сделайте.

Идите и сделайте то, что дóлжно, - еще одна ключевая фраза фильма. Это доминанта разговоров в среде эльфов, как в Ривенделле, так и Лориэне. Долг – это краеугольный камень Гондора.

С долга начинается и Рохан. Здесь он вполне на мировом средиземском уровне.

С другой стороны, первое впечатление от Эдораса – некоторая простецкость и даже грязноватость. Ну и правильно. Так и задумано. Это не Минас-Тирит, при виде которого, с его белыми стенами и итальянскими фонтанами, первая мысль: вау! Право же, он достоин того, чтобы Боромир ТАК говорил о нем в Лориэне... Однако потом в Белом Городе обнаруживается черная тень – Денэтор, раздавленный горем, не принимающий помощи и в буквальном смысле черный, в черной мантии, как ворон с крылами.

В самом сердце диковатого Рохана – возрожденный Гэндальфом Теоден, достигающий высот величия. В самом сердце высококультурного Гондора – добитый Гэндальфом Денэтор, свое величие переживший, а потом теряющий и достоинство.

Однако до похода на восток еще далеко – вернемся в Рохан и вспомним первое впечатление от собственно короля. Жалкий до противного, опустившийся старик, которого и спасать-то стоит разве что ради его короны. Что доброго из него может получиться…

Это низшая точка – далее Теоден идет только вверх, до сияющих высот величия. Пусть и с некоторыми запинками на пути. Странная перекличка построения его образа с образом Фродо, причем друг с другом они чисто по техническим причинам ни разу не виделись. По-моему, никто больше в фильме не достигает тех высот, на которых покинули мир они оба.

Доминантой образа Теодена является сочувствие. Только один раз он поддастся безумному гневу – когда еще только очнулся, даже по лестнице ковыляет с трудом, идет разве что на желании зарубить негодяя и предателя.

Дальше он узнает о смерти сына.

Это невыносимо, когда он видит, как мимо него уплывают в тьму кургана носилки с Теодредом. Это совершенно невыносимо, когда он, оставшись один, в первый и последний раз поддается скорби. И если он далее ни разу напрямую об этом не говорит, то это не значит, что и не помнит.

По-моему, наоборот – помнит. Именно поэтому выбирает не наступательную тактику, а оборонительную. После того, как погиб сын, все роханцы и даже эта странная разношерстная троица, примчавшаяся с севера, - все они в какой-то степени воспринимаются им как его люди, его дети, которых он должен спасти и защитить. Именно поэтому он ведет людей не вперед, на битву в чисто поле, а за крепкие стены Хорнбурга, где у них все-таки побольше шансов выжить.

Несмотря на все доводы Гэндальфа, которые не из пальца высосаны. Теоден принимает их разумом, но согласиться – не может. И все мантры тут без пользы. Меня всегда несколько забавляет, что он, связанный глубочайшей благодарностью к Гэндальфу, не может резко ему ответить – и ставит на место косвенным образом, через кстати подвернувшегося под руку Арагорна: хотелось бы мне уточнить, кто вообще тут у нас король, если никто из присутствующих не возражает. Между прочим, все присутствующие, кроме, возможно, Гимли, отлично понимают, кого поставили на место. Не случайно в следующей сцене напряжен Гэндальф, фонтанирует Гимли, а Арагорн, напротив, уловил главное – «He’s only doing what he thinks is best for his people». Хороший из него король выйдет со временем. Проницательный.

Вся тактика отступления Теодена происходит не от трусости или недомыслия, но от стремления спасти как можно больше жизней.

Как остро, больно и с осознанием лично своей вины он воспринимает любые проблемы своих роханцев, своих близких. Когда при виде улыбки Эовин говорит Арагорну, что не сумел по-настоящему заменить ей отца. Когда просит ее – не приказывает, просит: уведи людей, останься живой… для меня.

Все для него – его дети. Леголас и Гимли еще только кидаются к обрыву, поняв, что стряслось с Арагорном, а Теоден уже стоит там и смотрит вниз. Прощаясь. И потом, приказав: «Leave the dead» (пусть непогребенные останутся на его совести… он переживет и эту свою вину, только бы спасти остальных, раненых и измотанных), он останавливает ярость и гнев Леголаса одним-единственным взглядом. Вряд ли это было бы возможно просто сочувствием. Но Леголас видит в этот момент то, что, вероятно, не замечал раньше, - как больно Теодену давать приказ бросить своих мертвых и какую тяжелую ответственность он берет на свои плечи.

Король отвечает за все и за всех. И только он по-настоящему знает, как безнадежно их положение. Как бы ни было ему плохо и тяжко, он должен держаться и поддерживать веру в своих людях. Как в сцене ухода из Эдораса, где он говорит Гамлингу, не сказавшему ни слова, на его молчаливое неодобрение: «Мы вернемся». Когда тихо, изо всех сил сдерживаясь, спрашивает Арагорна: «What would you have me do? Look at my men. Their courage hangs by a thread. If this is to be our end, then I would have them make such an end as to be worthy of remembrance». И он прав. Потеря надежды – страшная штука. Не всякий выстоит ночь на стене, зная, что рассвета для него не будет.

И все это время он помнит о погибшем сыне.

Он сорвется только раз – когда Арагорн, все еще не смирившись, все еще пытаясь найти какой-то выход (прямо Сэм, достающий своими рацпредложениями по борьбе с Кольцом некачественно работающего в этом направлении Фродо…), упоминает о Гондоре. И Теоден кричит яростным шепотом, даже теперь щадя всех, кто рядом, отвечая одному лишь Арагорну: «Where was Gondor when the Westfold fell? Where was Gondor when our enemies closed in around us? Where was Gon…»

Осекается. Хотя конец фразы понятен. Где был твой Гондор, когда погиб мой сын.

Мой Теодред.

Не время. Да и нехорошо. Нельзя срывать на мальчике, который не понимает до конца, свое горе. И, взяв себя в руки, он говорит ровно, отчетливо и с болью: «No, my lord Aragorn. We are alone».

Одна из лучших сцен во всей трилогии – короткое «So it’s begin» Теодена. Он произносит эти слова в самую последнюю секунду перед штурмом, перед самым началом трансформированной темы эльфов – со страшным раскатом литавр в конце каждой музыкальной фразы. И ему, который отчаянно пытается сохранить как можно больше людей, как можно больше жизней, который щадит всех, кроме себя – для него все они дети, его народ, а еще младшие, мальчики, даже Арагорн, даже Леголас… каково ему, королю, полночи стоять на стене, не вступая в битву, и видеть, как эти его люди и его мальчики кладут свои жизни… Все это чувствуется в том, как он говорит свое тихое «So it’s begin» – он уже знает, что ему предстоит стоять здесь, вступив в бой только в самую тяжелую минуту, и видеть, как умирают его люди…

И каждый раз умирать с каждым из них.

Не знаю, не могу понять, на чем, кроме любви и долга, он продержался всю эту ночь.

И ломается он перед рассветом не потому, что ему лично страшно умирать, – а потому, что всю ночь он умирал с каждым погибшим на стенах Хорнбурга и совершенно этим обессилен. И говорит – «So much death».

Для него главное – это.

А собственная жизнь для него такая мелкая и никчемная штука в эту минуту… и когда он видит после слов Арагорна, что еще может что-то для кого-то сделать, у него загораются глаза – потому что есть возможность положить свою жизнь не напрасно, а для людей. За Рохан. For death and glory.

Когда он командует – «Now for wrath! Now for ruin! And a red dawn! Forth Eorlingas!» - он прекрасен.

Он думает, что это его конец. И не знает, что по этой дороге самоотречения и любви к людям ему нужно будет пройти еще дальше.

5. Роханский король: RotK

На празднике в Эдорасе, когда отдан долг погибшим и надо радоваться с теми, кто выжил, Теоден не производит впечатление радующегося человека. В разговоре с Эовин причина становится ясна. Ему плохо и больно не оттого, что он, допустим, ревнует к выдержавшему напряжение ночи в Хельмовой Пади Арагорну, - Теодену трудно смириться с тем, что он, король, подвел других. Если король выстоял только благодаря поддержке Арагорна, значит, король подвел свой народ.

Как все очень совестливые люди, он преувеличил свой провал и теперь не уверен в себе.

Интересный получается разговор у него с Эовин – разговор двух очень чутких, тонких и очень любящих друг друга людей. Они фактически отвечают друг другу на незаданные вопросы. «Он благородный человек». – «Вы оба благородные люди». Вот и поговорили. Он видит ее чувства, доверяет ей и фактически одобряет любые ее будущие поступки. Она понимает, почему ему нехорошо после Хельмовой Пади, и говорит о том, что даже с Арагорном Теоден выдерживает сравнение. Ты по-прежнему мой король, и я верю в тебя.

Однако Теодену легче не становится. Он взвинчен и подавлен одновременно. Когда после инцидента с Палантиром решается вопрос о помощи Гондору, и Теоден открыто сомневается в том, надо ли помогать, дело не столько в Гондоре – хотя к списку вопросов, недозаданных в свое время Арагорну, конечно, прибавился еще один: где был Гондор, когда до рассвета без надежды стоял насмерть Хорнбург. Нет. После ночи в Хельмовой Пади Теоден не верит в себя как в лидера и короля и не знает, как ему жить с этим знанием дальше.

И ему очень тяжело выбрать правильно, когда прибегает сломя голову Арагорн и выпаливает известие о маяках, глядя на Теодена с отчаянием и едва ли не с мольбой.

Вообще вся молодежь ждет от Теодена в этот момент не политически выверенного и выгодного, а нерасчетливого, но благородного решения. И он поступает так, как хотят они… и как, вероятно, все же подсказывает ему сердце… и нерасчетливое благородство, оказывается, способно спасти мир.

Дальше он ни разу не колеблется. Ему самому, молодой, веселой и яростной части его тоже хочется туда, в бой, за Гондор… за Средиземье… успеть махнуть мечом в нужную сторону. Ощутить на губах вкус Эстель.

Несмотря на то, что они идут в неравный бой. И на сей раз Теоден говорит об этом своим людям в открытую. Он научился им доверять.

И они не подведут.

Рохиррим не просто приходят на помощь горящему Белому Городу – с ними, с каждым из них, приходит Эстель.

Когда-то Минас-Итилем, городом Луны, была крепость на границе с Мордором, а Минас-Анором, городом Солнца, - нынешний Минас-Тирит. Теперь тень наползла дальше на запад. Минас-Тирит белый, прекрасный и холодный, как Луна. А прекрасное горячее Солнце – это пришедшие на фоне золотой полоски неба рохиррим.

Теоден видит горящий город, и на лице его боль и любовь… и он понимает то последнее, что осталось ему понять: не только роханцы – его люди. Эти, осажденные и гибнущие в Минас-Тирите, тоже его люди и его дети. Он должен пойти на смерть и за них.

И все рохиррим понимают то же самое.

Речь, о которой невозможно писать. Сцена, когда Теоден скачет вдоль своего войска, касаясь клинком оружия своих людей… не то прощается с ними, не то их благословляет… а может быть, это они благословляют его…

В эту минуту он наконец поверил в то, о чем, казалось бы, давным-давно – и так недавно – говорил ему Гамлинг в Хельмовой Пади. You are our king, sire. Your men, my lord, will follow you to whatever end.

To whatever end…

Они пойдут за ним куда угодно. Он настоящий король. Это его люди, а он их вождь. Они слиты неразрывно и навсегда.

В безумную и прекрасную атаку идут те, кто белой лавиной обрушился на орков возле Хельма. Теперь перед ними снова острия копий, и уже нет рядом Гэндальфа. Но они идут в эту атаку так, что орки пугаются их и без вспышки белого света.

Рохиррим теперь сами – свет.


6. Странные параллели

Да, а пока они рубятся с объединенными силами Саурона, бывший Наместник Денэтор обливает себя маслом, с видимым наслаждением готовясь причинить себе боль… Крайняя степень депрессии – поиск наказания себе. Наверное, есть какое-то, пусть и очень извращенное, величие в том, чтобы уйти, не обременяя собой город, которому уже больше ничем не можешь помочь. В конце концов, если человек окончательно сломлен, он, пожалуй, имеет право умереть, чтобы не мешать другим.

Но насколько выше рохиррим, гибнущие за Минас-Тирит под его стенами, чем Наместник, выбравший торжественную смерть для себя – и для сына и за сына. Смерть, которая никому не принесет пользы, только позволит поддержать дутое величие.

Нет. Величие – там, где Теоден. Не там, где Денэтор.

Роханский король великолепен, когда принимает последнее в своей жизни тактическое решение. Одна семья, одна кровь, та же самая исступленная радость боя, для которой не нужны мухоморы. Эомер выходит один на один против мумака, Эовин – против короля-назгула. Теоден улыбается той же бешеной, короткой, счастливой улыбкой, когда находит правильное решение, командует перестроение и ведет своих берсерков на мумаков.

Последнюю схватку, которую в своей жизни увидит король Рохана, вести, однако, не ему.

Теодену выпала нелегкая судьба видеть, как сражаются и умирают за него его люди. И перед смертью он увидит самый страшный в своей жизни бой, в котором снова умирают за него… а он не может, теперь уже никак не может защитить… И на сей раз за него, за любимого короля, дерется девочка, Эовин, которую он сразу узнал – и ничем ей не может помочь.

Судьба одновременно и жестока, и милостива к нему. Хотя бы эта схватка заканчивается победой, улыбкой – пусть и сквозь слезы – и окончательным взрослением Эовин.

Может ли уйти красиво человек, не готовившийся долго и тщательно к своему уходу, расписывая, куда поставить дрова, а кого полить маслом, но застигнутый врасплох, у которого сломан позвоночник, и сам он в нелепой и неуклюжей позе валяется на поле боя, такой беспомощный и ненужный?..

Оказывается, да. Все зависит от человека.

У него еще хватает сил пошутить – «Я узнаю твое лицо… Эовин», напомнив, что первой, кого он увидел, очнувшись, была именно она.

Фродо за его подвиг дарован Валинор. Теодену – зрелище того, как племянница, ставшая ему любимой дочерью, одерживает первую настоящую – и огромную – победу в жизни. И прощание с ней. И понимание того, что он действительно сделал все, что мог… и наконец примирение с собой.

Он завершил свой путь в высшей степени достойно. He will come to death, an image of the splendor of the kings of men in glory undimmed before the breaking of the world.

Он прекрасен.

7. Наместник и его сын


Очень грустно, что Денэтор пережил свое величие.

Его, величия, не могло не быть – хотя бы потому, что не может быть другим человек, ради которого такие исключительные сыновья жертвуют собой, отдавая отцу все – и даже свою смерть.

Фарамир уходит в безнадежную атаку на Осгилиат, чтобы отцу было легче держаться – и держать город. Это одна из причин, о другой поговорим позднее.

Боромир… Он тоже уходит погибать по приказу отца. А еще дарит ему преданность Пиппина – последнее свидетельство своей любви и преданности, последний отблеск своего света… дошедший до Денэтора уже после смерти сына.

Оба сына очень любят Денэтора. Несмотря ни на что.

Они никуда не делись, следы прошлого великолепия. Как умен Денэтор, как быстро и правильно он разгадывает игру Гэндальфа – и в своей жестко-иронической речи, разоблачая уловки, говорит о главном: если ты требуешь от меня, чтобы я был твоим щитом от тьмы с Востока, имей хотя бы совесть играть честно.

У него прекрасное лицо, когда Пиппин предлагает ему свою жизнь. Можно во многом упрекнуть Наместника, но его благородство и великодушие несомненны: Денэтор не только не упрекает Пиппина в том, что за него, никчемного невысоклика, погиб его любимый и много лет пестованный наследник, - ему в принципе в голову такое не могло бы прийти.

Да, в сцене, когда он принимает у Пиппина присягу, он частично играет на Фарамира – посмотри, сын, на мое справедливое воздаяние. «Fealty with love… valor with honor… disloyalty with vengeance». Однако вопреки громко декларируемой справедливости, глаза у Денэтора, глядящего с трона на Пиппина, вовсе не холодно-справедливые. Они – добрые. Особенно когда Пиппин спотыкается, забыв заученные слова… даже жмурится от страха. И тогда Денэтор улыбается ему. И улыбка уже для одного Пиппина – а не предназначена для того, чтобы побольнее уколоть одиноко стоящего поодаль, подчеркнуто отстраненного отцом Фарамира.

И как страшно, когда за добротой следует безжалостная отсылка сына и его людей на смерть.

Впрочем, насколько она безжалостна?

Денэтор всегда и всем принципиально глядит в глаза, когда говорит. Не отводя взора – как бы страшно ни было то, что говорит ему собеседник. Как бы ни было страшно то, что он собирается ответить. Когда он, почти сломленный горем, поднимает глаза, полные слез, на Гэндальфа, он их уже не опускает, противостоя воле Белого Мага не просто упорно – на равных. Взгляд у него тяжелый, властный, неотрывный и немигающий. Позволить себе упасть на трон и бессильно уронить голову он может только тогда, когда Гэндальф с Пиппином уходят.

Взглядом он цепко держит собеседника. И силу своего взгляда знает. Это неизменное правило.

Есть только одно исключение: Денэтор не смотрит на Фарамира, когда они говорят в последний раз. Вернее, он регулярно смотрит куда угодно – только не на Фарамира.

Это он-то, не опустивший глаз перед Гэндальфом, - боится встретить взгляд сына.

Дважды он взглядывает в сторону Фарамира – когда формально продолжает то, что обещал Пиппину (хвост за хвост, глаз за глаз)… но совсем, абсолютно другим, чем с Пиппином, голосом. Жестким. Яростно сухим.

Да, только взгляды получаются оба раза краткими. Очевидно, потому, что он раскладывает себе на подносе еду. Кисточка винограда, ягодки-помидорчики… ну понятно, без контроля зрения такую сложную процедуру не выполнишь. Диалог из четырех реплик (от «I do not think we should so lightly abandon the outer defences» до «My lord, Osgiliath is overrun») ведется при полной сосредоточенности Наместника на блюде с едой. Какая она удобная, эта еда.

Первый раз свой тяжелый немигающий взгляд он по-настоящему фиксирует на сыне, говоря: «Much must be risked in war». И снова опускает глаза, бросая нечто красненькое и кругленькое на тарелку (надо думать, если бы не посмотрел на руки, то промахнулся). Но дело начато, сказано А, надо говорить и Б и додавливать ситуацию до конца… и взор-то поднимать. «Is there a captain here who still has the courage to do his lord's will?»

Они смотрят друг на друга немигающими глазами – как они все-таки иногда похожи… регулярно забывая про Пиппина и прочие окружающие предметы. Есть только они. И тень Боромира между ними.

Не могу избавиться от ощущения, что Денэтор провоцирует сына на вспышку. Сам Денэтор, видимо, частенько работает по принципу «Мне больно – пойду-ка я сделаю больно кому-нибудь еще».

Фарамир на Запретном Пруду явно повторяет отца. Может быть, не в первый раз.

Если бы он сказал что-нибудь жесткое, Денэтору было бы легче отсылать сына на смерть. Но то, что говорит Фарамир, он говорит совсем иначе, чем Денэтор. Он вообще тихий, замкнутый, сдержанный человек – и в ТТТ вся длинная сцена на Хеннет-Аннун была сделана тихо и абсолютно душераздирающе, причем самая страшная сцена фильма… и здесь все тоже мягко, ненавязчиво, без лишних слов…

Так мог бы сказать Фродо. Так говорил Фродо – в их тяжелом разговоре на Хеннет-Аннун. Жестокие вещи… и совсем не жестоко. Еще один ответ на незаданный вопрос. «You wish now that our places have been exchanged. That I had died and Boromir had lived». В голосе и глазах Фарамира не гнев. Совсем другое чувство. И понимание. И несокрушимая верность.

И желание умереть, чтобы ожил любимый брат.

И тоска.

С этой секунды Денэтор посмотрит на сына только один раз. Когда тот пойдет к двери – ему в спину. Сил смотреть в эти любящие, преданные, тоскующие глаза у него больше нет. Нет сил видеть, как Фарамир после «Yes, I wish that» - самого жестокого, что он вообще слышал в своей жизни от отца, - измученный до предела, борется со слезами… и все-таки не срывается.

Он принимает поручение – после напоминания о воинском долге. Потому что сын или не сын, но он военный, и есть такая вещь, как воинский долг. Что, собственно говоря, он может сделать? Затеять мятеж? Свергнуть Денэтора? Попросту отказаться от выполнения стопроцентно гибельного задания? Все это… мягко говоря – не ко времени. Он только что из боя, больше суток удерживал Осгилиат, терял своих людей, отступал с ними под черной тенью с неба… он не понаслышке знает, как близко к стенам Минас-Тирита подступила война. Он не имеет права отказаться. «Where does my allegiance lie, if not here?»

Он идет умирать по приказу Денэтора, чтобы не отказались потом стоять насмерть по приказу того же Денэтора другие защитники города. И это – вторая и главная причина. Кроме любви к отцу и стремления любой ценой облегчить тяжесть на плечах Наместника.

Однако, уходя выполнять свой долг, он уже не может не напомнить в ответ о долге самого Наместника.

«Since you're robbed of Boromir, I will do what I can in his stead».

Ты потерял Боромира, ты теряешь меня… продержись хотя бы сам. Город остается на тебе. Ты – сердце его обороны.

Денэтор сидит неподвижно, держа в руке кубок с красным камнем и глядя перед собой. Кажется, даже не дыша. И его настигает самое тяжелое, что могло в этом разговоре случиться: Фарамир очень сдержанно и мягко дает понять, что любит и прощает его. И несмотря ни на что, верен отцу.

«If I should return, think better of me, father».

«That will depend on the manner of your return», - отвечает тихо Денэтор, для которого очень, очень важно, чтобы сын наконец ушел. И только тогда наконец поднимает на Фарамира глаза, когда тот уже в дверях, и лица сына он не увидит.

Они оба знают, что Фарамир не вернется.

8. Денэтор и Фарамир

Но что вообще за бред творится – Денэтор крышей едет? Или параноидальная чистка кадров а-ля наши предвоенные годы? Или Фарамир такой никудышный военачальник, что им и пожертвовать не жаль?

Третья причина отпадает сразу. В активе Фарамира умная атака в Итилиене на мумаков. На рохиррим под Минас-Тиритом топает где-то восемнадцать-девятнадцать зверей, учитывая двух погибших в итилиенском бою – уничтожено так около десяти процентов танковых сил противника. Для маленького отряда рейнджеров – отличный результат, для командира – прекрасное тактическое решение.

Осгилиат Фарамир, как говаривали в сводках Информбюро, «под натиском превосходящих сил противника», держит не два-три часа, а более суток, судя по гондорским маякам. Маяки передают сигнал примерно сутки, с утра и до утра. Все это время, с предрассветного времени одного дня примерно до полудня другого Фарамир обороняет Осгилиат и лишь затем отступает, чтобы спасти остатки людей. Как он в этом похож на Теодена и отличается от отца… спасти своих. Людей он жалеет, это к себе безжалостен – едва прискакав в город, все еще с черной тенью ужаса в глазах, не отдышавшись, говорит Гэндальфу только о деле. Об обороне – и о Фродо.

Скорее всего, потом на верную смерть, на Осгилиат он повел только тех, кто пошел с ним добровольно.

Правда, я думаю, что его люди за ним пошли все.

Насчет чистки кадров – тоже безумие. Когда Денэтор говорит о преданных ему капитанах, в зале один Фарамир, и потом, когда Гэндальф берет на себя командование обороной города, других кандидатур как-то в принципе не возникает. Боромир не вернулся, гондорец, обозначенный в скрипте как Мадрил, бывший для Фарамира не то наставником, не то большим другом, не то тем и другим, убит в Осгилиате. Уничтожить последнего толкового командира? Причем абсолютно преданного начальнику – да еще и собственного сына? Как минимум странно.

Что касается версии о том, что Денэтор невменяем и сам не понимает, что делает, то мне как-то больше кажется, что он не сумасшедший, а в глубокой депрессии. Он неадекватен в своих поступках – это да. Но безумный человек, или, скажем, человек, просто вымещающий на сыне свою боль, не станет прятать от него глаз и каменеть лицом, чтобы по нему прочесть ничего нельзя было. А главное – он не будет реагировать во время атаки на Осгилиат так, как реагирует Денэтор.

Он не чувствует вкуса пищи, не слышит, что поет Пиппин, - сцена построена так, чтобы было видно: он там, с ними, с сыном и его людьми.

Их провожают, как смертников. Они такие и есть. Фарамир идет на смерть – и ведет свой отряд на смерть – ради того, чтобы другие воины по приказу Денэтора сложили головы, но не отступили, выполняя приказ и до последнего защищая жителей Минас-Тирита. Этих самых женщин с южноитальянскими скорбными лицами мадонн и сицилийскими платками на волосах, женщин с яркими влажными глазами, бросающих под копыта коней уходящих воинов ветки каких-то грустных цветов.

Между прочим, Фарамир-всадник в этой сцене – точная реплика конной статуи короля перед воротами.

И когда ворота открываются, отряд выезжает во тьму навстречу смерти.

Растянуться цепочкой с военной точки зрения неправильно. Но здесь дело совсем не в военной логике – это очередная экранизация не буквы, но духа. Тонкая цепочка людей, тонкая преграда человеческих жизней, которая прикрывает Белый Город.

Они идут без Эстель. На долге и чести.

Сокрушают их молча, под песню Пиппина. Это выглядит так же страшно, как Фродо, который глохнет в Осгилиате.

Денэтор не ест, а швыряет еду в рот. Дрожащими руками. И давится едой, не чувствуя ее вкуса. Он не в зале – он там, с ними, с мальчиками.

Это Пиппин думает, что Денэтор сжирает жизнь сына. Но не только Пиппину кажется, что Денэтор в крови Фарамира. Денэтору тоже так кажется.

Точнее, он твердо это знает.

Они оба там, в атаке смертников, – и Гэндальф, который сидит без сил один в каком-то дворике, тоже там.

Безжалостная сцена, безжалостная ко всем – к гибнущим гондорцам, к Пиппину и особенно к Денэтору.

Он отсылает сына в эту безнадежную атаку, будучи вменяем и отлично зная, что делает. Атака на Осгилиат – это и месть себе, и месть Фарамиру… но прежде всего это такой жестокий дар Фарамиру… Денэтор по-настоящему виноват не в ненависти к сыну, сына он как раз очень любит. Он виноват в том, что, все более погружаясь в свою депрессию, все время настойчиво решает за Фарамира, как именно тот должен умереть.

Сам Денэтор хочет умереть с той минуты, как узнает о гибели Боромира. Младшему сыну он дарит ту смерть, которой хотел бы сам… и на которую не имеет права. Дар уйти в бою, быстро, не видя, как размалывают в порошок великий и любимый Белый Город.

Он говорит: «Yes, I wish that»… Чьей смерти он желал бы на самом деле вместо смерти Боромира? Да своей, конечно… именно чтобы погиб он, Наместник, но был жив Боромир…

Когда Денэтору сообщают, что вернулся Фарамир, он, потеряв всю свою подчеркнутую малоподвижность, забыв о поддержании достоинства, бежит как безумный по ступенькам лестницы, беспомощно размахивая руками… и именно тут понятно, какой на самом деле он горячий и вспыльчивый человек. Но, собственно, зачем он бежит? И откуда потом бездна самого черного, самого ужасного отчаяния?

Он на мгновение поверил, что сын жив и вернулся. И бежит, чтобы увидеть его – оставшегося, несмотря ни на что, в живых, любимого, родного… сказать ему об этом, обнять, может быть, просить прощения… «Faramir!.. Say not that he has fallen!..» Будь Фарамир в этот момент в сознании, все еще могло бы повернуться иначе. Но случилось так, как случилось.

Все, что происходит дальше, есть состояние аффекта. Денэтор в ловушке собственной депрессии и уверен, что Фарамир мертв. Все кончено. Вот теперь – все действительно кончено. То, ради чего пошел на смерть Фарамир, для Денэтора перестает иметь значение. Надежды больше нет. Подойдя к краю площадки, он видит те же смерть и тьму, в которые выезжал отряд Фарамира, – и несметные полчища Саурона. У него вырываются слова о том, что все потеряно. Что Рохан и Теоден предали и не придут (так… однако же, он на это очень надеялся…). И поскольку в душе у него все навсегда и безнадежно сломано, он хочет сломать все вокруг себя. В том числе и оборону города.

И это надо немедленно прекратить.

Фактически в этот момент Гэндальф не просто затыкает неадекватные вопли Наместника – он его смещает с должности и берет на себя руководство обороной. И, надо сказать, особых возражений ни у кого из гондорцев нет.

Возможно, для них, как и для меня, подобный лидер совершенно перестает быть приемлемым, когда в отчаянной ситуации не выполняет свой долг и начинает сеять панику. Нет уж. При всем моем понимании трагедии Наместника – здесь вариантов быть не может. На войне не бывает ссылок на депрессию. Не те ставки. Отвечаешь - отвечай. Взвалил на себя - волоки. И если ты потребовал от других их жизней, соизволь тогда не пожалеть и своих тонких нервов.

Или – иди и, никому не мешая, закончи свою жизнь, как ты хочешь. Но не ударяйся в публичную истерику.

Так что с фактически свергнутым Денэтором, пока остальные гондорцы бьются за Минас-Тирит, остаются только люди его личной охраны. Человек шесть или восемь. Судя по всему, Берегондов среди них нет, вояки они невеликие, патриоты тоже… иначе не понесли бы носилки с еще дышащим Фарамиром в Усыпальницу и не возвели бы костерок, а отправились на стены вместе с теми, кто там стоит насмерть, еще не зная, что рохиррим все-таки придут.

Крайняя степень депрессии – это самоуничтожение. Оно сопровождается наслаждением определенного рода, типа выполнения наказания, назначенного самому себе. Денэтор все обставляет исключительно торжественно. К нему даже возвращаются на некоторое время осанка и достоинство. Он величественным жестом все еще могучей руки вышвыривает Пиппина, как котенка, за дверь Усыпальницы и дает ему, между прочим, одновременно с освобождением от службы, и объяснение, и практический совет: «Go now and die in what way seems best for you». Иди и умри, как тебе нравится. А мне не мешай уйти так, как нравится мне. И не путайся больше под ногами.

Нет, он все-таки хорошо к Пиппину относится. Даже сейчас.

Самоубийство с целью самонаказания обставляется как театральное действо – медленно, торжественно и помпезно. Дрова, масло, фанатическая выдержка, предвкушение боли. Роскошное черное одеяние. Размеренные жесты. И при этом – бесконечно нежное прикосновение к щеке сына.

Сценарий рушат Гэндальф с тем же неизменным Пиппином. С жестоким и счастливым лицом Денэтор бросает факел на костер. Гэндальф сбрасывает Денэтора с костра не просто для того, чтобы он не мешал Пиппину Фарамира вытаскивать – он и Денэтора до определенной степени пытается спасти. То, что происходит потом, происходит помимо воли Гэндальфа. Денэтор падает в огонь, и боль ожогов приводит его в себя, вырывает из боли душевной.

Последнее, что он произносит перед смертью, - когда еще говорит, а не кричит от дикой боли, - это имя сына. Так же, как последнее слово умирающего Теодена – имя Эовин.

Имена любимых детей.

Я очень надеюсь, что Фарамир не помнит лицо и шепот горящего отца, когда его из замогильной темноты возвращает Арагорн.

Иногда мне кажется, что Гэндальф должен был попытаться Денэтора спасти, и что в данной ситуации просто дать больному умереть, чтобы не мешал сражаться остальным, – это как-то уж слишком по-айнурски.

А иногда я думаю, что он был совершенно прав, не пытаясь спасать того, кого уже нельзя спасти. В конце концов, Денэтор давно и упорно хотел смерти, и погиб именно той смертью, которую выбрал. И возиться с ним, бросившим на произвол судьбы и орд Саурона свой горящий город, было действительно некогда.

И он был человеком, давно истратившим себя до конца.

Он, любящий сыновей, всю жизнь рвался между ними и властью. И когда в какой-то момент выбрал власть и позволил ей сожрать и себя, и, главное, детей, вот тут и пришел конец его величию и началось его падение.

Надеюсь, он хотя бы в смерти обрел покой.

______________

Анна, большое спасибо за все слова сказанные о Теодене. Огромное спасибо

плакала и смеялась. спасибо

Эх, не найдется у меня меня слов, чтобы достойно выразить свою благодарность Вам, Анна... Так что просто - спасибо.

Анна, боже, Вы меня не просто поразили в самое сердце. Вы меня просто размазали по стенке, почти так же мощно и беспощадно как те сцены в фильме, которые Вы описали.......... я, видимо, либо еще недостаточно взрослая, либо недостаточно пережила, потому что мне слез сдержать не удалось, хотя я пыталась изо всех сил. Сижу вот сейчас и моими слезами закапана вся клавиатура и стол вокруг. Благо - рабочее место у меня обособленное и народ, включая шефа и подчиненных давно ушли домой, так что будет возможность вытереть потеки туши, дождаться пока нос перестанет быть покрасневшим, а глаза высохнут и тогда только идти домой.
Спасибо Вам настолько огромное, что словами не передать. Жду с нетерпением продолжения, там ведь еще много о ком можно написать. Ой, и еще будет же SEE RoTK. Надеюсь Вы найдете что сказать и по ее поводу. :)

Спасибо Вам, Джессика.

Анна, Анна... Убили наповал, честное слово. У Вас совсем иной взгляд на многие сцены, нежели у меня - но какой взгляд! Это потрясающе, хотя местами и больно... Но все равно - спасибо Вам огромное, это как раз те эмоции, котрых сейчас не хватает. Буду с нетерпением ждать Ваших новых постов...

9. Эстель, стойкость и любовь, или Эовин и Фарамир

(Люблю я делать прогнозы, потому что всегда остаюсь в выигрыше. Если попадешь, всегда приятно. Если промахнешься – тоже хорошо, потому что вызовешь здоровый смех у окружающих, а я люблю, когда люди здоровы и смеются.
Так что сделаю-ка я краткий прогноз о том, чего не было в театралке, а когда появится SEE, останусь в неизбежном выигрыше.)

В их судьбах еще до встречи наблюдаются странные параллели.

Оба – младшие дети при не совсем адекватных предках.

Оба – несколько в тени старших братьев, которых очень любят и которые очень любят их.

Оба проходят через любовь к человеку, который на их любовь не отвечает. И в результате этой коллизии доходят до почти безнадежного боя, в котором готовы умереть… и все же остаются живы.

Оба видят смерть любимых людей, их воспитавших.

Обоих вытаскивают из тьмы руки Короля.

Оба к моменту встречи – отчаянно одинокие подранки.

И тем не менее они разнятся, как Солнце и Луна. Как гондорцы, идущие без надежды на Осгилиат, и атака рохиррим, Эстель в чистом виде.

И они очень подходят друг другу.

Короче, и для Фарамира, и для Эовин настает время узнать, есть ли жизнь после смерти.

Я много говорила в свое время о том, что для Эовин Фарамир – это уже не мечта, как Арагорн, а своя, совершенно особенная половинка, которая и нужна для счастливого брака. А что касается Фарамира…

Денэтор совсем немного не дождался возвращения надежды. Если бы он не дал гордыне взять верх и не начал наказывать себя, все бы как-то устроилось. Точно так же Арагорн мог бы исцелить Фарамира. Точно так же выстоял бы Минас-Тирит. Был бы спасен Гондор. Был бы спасен мир.

Изменилось бы только одно.

Меня всегда в «Войне и мире» переворачивало осознание того, что, не умри у любимой мною княжны Марьи отец, она не встретила бы своего будущего мужа… или встретила бы, но никакой химии и никакой любви между ними не случилось. И осталась бы она навсегда старой девой возле брюзгливого старика. А потом – довольно скоро – и совершенно одинокой старой девой.

Смерть отца дала ей шанс изменить жизнь.

Если бы Фарамир не остался совершенно один, он мог и встретить Эовин – но того, что произошло между ними, скорее всего, не случилось бы. Ведь она для него настоящее спасение. Он, всю жизнь отчаянно желавший любви, встретил ее именно тогда, когда потерял, казалось бы, все. После того, как видел мертвого брата в воде и умирающего отца – среди языков огня.

А без любви и нежности Фарамира за Эовин замкнулась бы дверца той клетки, которой она так боится.

Им обоим дала шанс смерть Денэтора.

Не знаю, понял ли это Фарамир. Вряд ли. Во всяком случае, не сразу. И уж точно ни о чем подобном и подозревать не мог перед смертью Денэтор.

Странные формы иногда принимает милость Божья.

Прошу прощения за самоцитирование – это все ж таки с другого треда. А второй раз трогать эту тонкую ткань чувств я боюсь. Любое лишнее слово здесь особенно лишнее, иф ю фоллоу ми.

10. Арагорн и его семья

Все актеры в фильме на редкость хороши и работают на пределе сил. Лучшим я бы, пожалуй, все ж таки назвала Венэма, за уникальную способность стремительно наладить chemistry с любым, с кем (и даже чем) он оказывается в кадре. Хоть с Кольцом, хоть с Остином в минуты Сэмова бревнового упрямства, хоть с назгулом... про Фродо, Денэтора и любимого брата я уже не говорю - там поток вышибаемых искр превращается в такой фейерверк... Это свидетельство высочайшего профессионализма. Ну, помимо Божьего дарования на сей счет.

Но остальных я тоже очень люблю и ставлю чрезвычайно высоко.

А вот с Мортенсеном имела долгое время заморочки. Он не просто гнул свою линию – он гнул ее мягко, упорно и все три фильма… а я по тормознутости своей никак не врубалась. И только после RotK наконец дошло: он совершенно сознательно и даже принципиально держится в тени и чуть ли на вторых ролях. Респект. Это надо же уметь не перетянуть одеяло на себя. Нет, очень правильный кастинг.

Ключевые слова для Арагорна – ненавязчивость, закрытость, пристальное внимание и тихая глубина.

И долгое, долгое взросление.

Толку-то, что ему восемьдесят семь – все равно он в весовой категории молодежи. Со всеми своими колбасениями: не пойду быть королем, не хочу быть наследником Исилдура, не возьму Нарсил, и вообще, у меня так много недостатков… а ногти он, кстати, не грызет?.. Надо поглядеть.

Ну, оно понятно, при таком длинном сроке жизни можно позволить себе дозревать долго и со вкусом, подкапризничивая дорогой. Но зато и не сломавшись на этой самой дороге.

Арагорн действительно обязан своим воспитанием двум народам. Эльфы дали ему возможность накопить то, что потом заставили реализовать в военное время люди. Да, взрослым учат его быть обыкновенные люди – Боромир, роханцы… и хоббиты тоже, Фродо в особенности, хотя у тех срок жизни поболее человеческого все же будет. У них, быстро и неожиданно смертных, нет времени медленно-медленно созревать до королевского уровня. Они не готовятся к жизни – они всю жизнь живут.

С другой стороны, до того, чтобы стать настоящим Королем, надо именно дозреть. А если у бутона начать силой разворачивать лепестки, толку не добьешься.

В этом аспекте, конечно, Арагорну сильно повезло с отцом. Тем, который приемный. Только бессмертный и очень мудрый эльф мог иметь достаточно нежности и терпения, чтобы дать подростку восемьдесят семь лет не становиться взрослым. Временами сбегáл будущий Король в Глухомань, так кто из нас в детстве не носился по лесу, мечтая стать Следопытом и Соколиным Глазом. Просто Арагорн за полвека от этого получил опыта (думаю, и удовольствия тоже) много больше, чем мы успеваем за свое короткое человеческое детство.

А еще все в ранней молодости мечтают быть ироничными и неуязвимыми, как обычно, путая иронию с бесчувственностью. И Арагорн в бытность свою Страйдером позволяет себе иронизировать над хоббитами и их страхами… хотя это далеко не значит, что он сам не боится. Скорее, наоборот. И потом быстро перерастает эту маску.

Короче, бутону дали времени столько, сколько было нужно.

Вообще если сравнить Элронда, допустим, с Денэтором, много интересного можно сказать о воспитательных методах обоих. Воспитывайся Фарамир в Ривенделле, а Арагорн в Гондоре, еще неизвестно, кто из них был бы Король. А если без шуток, маниакальное стремление Денэтора руководить каждым шагом сыновей опять же почти нарочито противопоставлено позиции Элронда, который ничего не выбирает за сына. Да, подталкивает. Чем ближе к финалу, тем жестче. Однако Арагорн… он такой… свой собственный дядя Федор. В котором, прежде чем подталкивать, воспитали возможность любому давлению успешно сопротивляться.

Поясню на примере. Боромир не столько Кольцу не может противостоять, сколько синергизму вбитого в него с детства влияния Денэтора и собственно прессинга Кольца. Фарамир, уходящий на смерть, тоже искалечен тяжелой лапой отца и не понимает, что после его смерти для Денэтора вопросы обороны города – ради которых Фарамир и жертвует собой – потеряют всякое значение. А будь на его месте Арагорн, он бы прежде всего спокойно продекларировал свое право на бытие… а потом уже сам выбрал размер и степень жертвы и наиболее полезный способ своей смерти в интересах общества. Что, собственно, он все три фильма и делает.

И все потому, что как отец Элронд неизмеримо выше Денэтора. И вообще, как это полезно для формирования зрелой, цельной, самостоятельной, ответственной личности, когда не у сыновей проблемы с отцом, а у отца проблемы с сыном.

Между прочим, Элронд – фигура не менее одинокая и трагическая, чем Денэтор. И даже нечто вроде собственного Палантира у него есть: дар предвидения. У Арвен он развивается, когда она остается в одиночестве и страдает… надо думать, с Элрондом было так же. Правда, свою одинокую трагедию он переживает как-то много тише и сдержаннее, чем Денэтор.

Однако вернемся к Арагорну. Эльфийское воспитание только довело этого сына двух народов до порога зрелости, а далее уже началось ускорение, приданное людьми. Быть Страйдером – это хорошо, увлекательно, часто полезно… но, переодевшись в ривенделлские шелка, Арагорн сразу становится небезупречен. Боромира негостеприимно встречает набором отточенных шпилек… и сам потом собой остро недоволен. Да, ему очень хочется и очень колется быть наследником Исилдура, и он явно ревнует к тому, кто реально сейчас является наследником последнего осколка Нуменора в Средиземье.

Но при этом понимает, что поступает нехорошо.

Но при этом опять же не хочет в Гондор идти.

Короче – Арвен, расскажи мне, что я хороший… потому что я-то знаю, что это не так…

Вот это, по-моему, и называется молодость.

11. Арагорн и его друзья

В книге Арагорн человек абсолютно сложившийся и самостоятельный – и по своему пути идет сам. В фильме он все время в становлении и до последнего кадра его не закончит. И все время кто-нибудь его подталкивает… учит… показывает личный пример.

И ничего в этом нет плохого. Уметь учиться у других – это по-настоящему, без дураков, драгоценное качество в жизни. Да, Арагорн несовершенен и это знает. Грубо говоря, он считает себя недостойным того пути, который лежит перед ним. Но вот – Фродо, который на Совете встает и говорит, что он понесет Кольцо… и он тоже несовершенен, и тоже очень боится. А что сможет одолеть этот путь – по-моему, в это не верит никто, и Фродо меньше всех. Ну что ж… тем не менее, вот она дорога, и если ты недостоин, попытайся стать достойным по дороге.

И Арагорн не просто это понимает – он склоняется перед Фродо, так же, как склонится перед ним, прошедшим весь предназначенный путь… а потом делает первый осознанный шаг по своему пути. И полученный урок он уже не забудет.

Он учится у Гэндальфа в Мории. Какой бы ты ни был важной особой, хоть наследником, хоть королем, хоть айнуром во плоти, есть вещи более важные, чем твоя Very Important Person, и ради них ты должен не пожалеть жизни. Есть безнадежные поединки, на которые надо выйти, даже если заведомо проиграешь. Когда Арагорн предложит повести остатки воинства Запада к Мораннону, чтобы отвлечь внимание Саурона, он будет помнить этот урок.

Он многому учится у Боромира. Жизнь, оказывается, не просто конечна, но еще и коротка. И людям некогда готовиться к ней. Надо просто жить. Так, как живет Боромир, с ненасытным любопытством, с отвагой, вкладывая все силы в каждый поступок, отчаянно любя жизнь, оступаясь, ошибаясь – и все-таки живя.

Урок смерти Боромира – страшный урок. Мне кажется, до той минуты для Арагорна смерть друга… ровесника, в смысле психологическом, была больше абстрактным понятием. Он впервые увидел, как человек сгорает дотла, отдает свою, такую короткую, жизнь за кого-то и при этом умудряется успеть что-то сделать. Не тратит время на самокопание и оправдание себя, но и ничего себе не прощает, а просто пытается успеть защитить и что-то сделать.

Пытаться успеть… Раньше, живя среди эльфов, Арагорн этого не понимал.

И еще – Боромир умеет отдавать.

Это Арагорн тоже запомнит.

Он не чувствует себя неловко, когда учится. Он чувствует себя неловко, когда выясняется, что он еще не успел чему-то научиться.

Он и перед Эовин ужасно стесняется, что ему уже восемьдесят семь… а еще ничего, собственно, и не сделал. И, пожалуй, не стоит того чувства, которое она уже к нему испытывает. По большому счету, и эта девочка, и ее брат, и погибший друг, и король Теоден, все формально младше его годами, на деле ничуть не менее и даже более взрослые, чем он.

Перед тем, как окончательно принять свою дорогу, он еще раз встретится с отцом. С Элронда его воспитание началось, Элрондом и заканчивается.

Впервые о том, что Арагорн уклоняется от своего пути, в фильме говорит с горечью Элронд. И после этого – рукоятка сломанного Нарсила, которую осторожно, со странным трепетом и смутным желанием берет Арагорн. В последний раз он сомневается в присутствии того же Элронда, перед тем, как почти тем же движением взяться за рукоятку возрожденного Андрила.

А дальше останется только идти вперед.

И жесты у него, замкнутого, всегда не открытые, нараспашку, а «к себе». Запахнуть плащ, надеть кольчугу, застегнуть пояс… он всегда как будто мысленно застегнут на все пуговицы. Есть только один момент, кроме тех сцен, где он в Ривенделле с Арвен, когда он растерян настолько, что забыл эти пуговицы застегнуть, - когда идет в палатку Теодена, такой беззащитный, не опомнившийся до конца от жуткого сна. Между прочим, очень логичный момент – Арвен удается «достучаться» до Арагорна, когда тот как бы на границе сознания и несознания: то лечит, когда он полумертвый на бережку валяется, то пытается попрощаться, когда он спит… Да и сам Арагорн чем-то таким явно обладает. Во всяком случае, знает свою дорогу – по Пути Мертвых, и она его ужасает с самого начала.

Так что ему очень, очень плохо, и Теоден смотрит на него с сочувствием не только потому, что знает от Элронда, что Арагорну предстоит. Ведь только что за плечо не взял, чтобы утешить.

И взгляд на мир у Арагорна внимательный, чуть исподлобья. Все заметить, все увидеть, все запомнить, осознать, переварить… когда-нибудь он это использует.

И он сильно и тихо любит всех своих близких и друзей.

Это видно не по словам, а по быстрым поступкам или по как бы нечаянным движениям, когда из-под застегнутых пуговиц вырывается чувство.

Именно так он склоняет голову перед Элрондом и у могилы матери, и в палатке Теодена – почтительным, совершенно естественным жестом.

Так пытается в Мории выйти вместе с Гэндальфом на безнадежный поединок с Балрогом. Только одно умоляющее: «Гэндальф…» - просьба разрешить ему остаться рядом до конца.

Так кидается с дикой яростью на орка, защищая Боромира. Я не дам тебе его тронуть, мразь. Даже если уже слишком поздно – я все равно не дам тебе его тронуть.

Так стоит некоторое время с Теоденом на краю обрыва в Дунхарроу, просто подойдя немного помолчать. И обменяться словами, в которых подтекст много важнее самих слов.

Он глубокий, сдержанный, скромный, даже несколько застенчивый человек. И трогательно, когда он от нахлынувших эмоций не может справиться с собой и ведет себя почти смешно. Забыв обо всех правилах эльфийского этикета, обнимает Халдира. Бежит сообщать, что маяки зажглись. Вот тут видно, что он никакой не матерый, а очень молодой… не бежит, а несется сломя голову, на слишком длинных, как у подростка, ногах… такой кузнечик. Ничего похожего на то, как рационально и экономно он бежал в погоню за орками. Восторг, надежда, тревога… и он смотрит на Теодена с такой мольбой…

В общем, он глубже всех – сложно быть добрее Боромира, тоньше Фарамира, любить людей сильнее Теодена, оказаться жертвеннее Фродо и мудрее Элронда. Но можно попытаться собрать все лучшее, что есть у каждого. Что Арагорн и делает. Причем успешно.

Это концепция. С ней можно, конечно, спорить, но мне не хочется. Дорога и задача Арагорна из самых трудных, и показать ее – чрезвычайно нелегкая штука. Тем более что в конце пути, на коронации, мы видим не предельное сияние Короля, а лишь его начало.

Да, Теоден и Боромир ярче, их величие состоялось – или почти состоялось. Они прекрасны… они все отдали и сгорели.

Денэтор есть величие угаснувшее.

А Арагорн даже на коронации – это величие будущего, величие не до конца оформившееся. Хотя… есть ведь в фильме два видения из будущего: видение Элронда – Арагорн на смертном ложе, и видение Арвен – Король с сыном. И здесь он действительно состоявшийся Король.

А еще есть у Джексона такая замечательная особенность экранизировать не столько реплики, сколько ремарки, причем зачастую из совсем другой книги. Так что мы видели, что никогда не прервется род потомков Лучиэнь.

И за Арагорном будущее.

Анна, как прекрасно то, что Вы пишете. Ваши статьи определенно нужно собрать все вместе и сделать к ним отдельный доступ, возможно даже издать отдельной книжкой! :)

И отдельное спасибо Вам за столь восхитительный анализ образа Фарамира. Он всегда был моим самым любимым героем во всем ВК, но теперь просто вознесся выше самых высоких вершин! :) Было так приятно это читать! :)

Аня, спасибо! :kiss: Ты в своем репертуаре. Как обычно, масса удовольствия.

Анна, спасибо большое. Очень приятно что у нас ьна форуме есть такие люди

Эх, а я пока не пересмотрю RotK, не смогу оценить критику по достоинству :( Но всё равно спасибо, Анна :)

А про Хранителя что-нибудь будет? И Вы писали что-нибудь о БК в своё время? Было бы очень интересно прочитать :)

Анна, как всегда, читать Вас - одно удовольствие!

Небольшое замечание об Арагорне: немного не вяжется его долгое воспитание у Элронда с фактом, что он воевал еще вместе с отцом Теодена. Но это детали. :)

Спасибо. Я старалась. :)

Про БК отдельно, сколько помню, ничего не писала, потому что долго имела большие с ним проблемы.

Хатт, ну а что - Чингачгук сходил на тропу войны... набрался опыта и вернулся довоспитываться. Вы думаете, одно другому противоречит?

Я бы даже сказала, что путешествие в Гондор и Рохан и участие там в общественно-политической жизни было запланированной частью воспитательного процесса :)

А что за проблемы, если не секрет? :)

Анна, так будет что-нибудь про Хранителя? Это самое интересное :)

Ну, Маэглин, с Хранителем дайте же мне дозреть. Как Арагорну. Восемьдесят семь лет я не прошу, но недельки-то три хотя бы...

Да нет, не секрет. Проблемы были в том, что уж очень первый фильм с книгой расходился, по моему скромному мнению. :D

Хорошо, даём :)

Анна, покорнейше прошу, не одарите ли ссылочкой на тот "другой тред", желательно поближе к посту, откуда было это "самоцитирование", просто вот как раз история отношений Фарамира и Эовин - мое любимое место в книге, да и СЕЕ жду из-за них же....... жутко интересно поподробнее прочитать Ваши мысли. Если не жалко, плииииииизззз :rolleyes:

Это в ФК ФБ. Вот здесь: http://lotr.snt.ru/forum/showthread....&pagenumber=77

Но имейте в виду, что конкретно про Эовин с Фарамиром там совсем немного, и я почти все оттуда взяла.

Анна, спасибо! :)
Да мне и немного сойдет! :) Просто, пока теперь дождешься выхода режиссерской версии третьей части - вот и подогреваем интерес, кроме того Вас так приятно читать! :)

А вот и самый неторопливый тормоз пришел. То есть, я.
Прости меня, Аня. :kiss:
Пришел, увидел, получил гигантское наслаждение от текста, пересмотрел куски фильмов, еще почитал, еще
посмотрел... и будет комментить.

К п. 2. Майа Заиндевелый.
Я начну с того, что соглашусь с отстраненностью и дальнозоркостью Белого. Собственно, все по книге - не знает,
что Сэм пошел с Фродо, разговаривает сам с собой и не очень церемонится с окружающими. Но вот насчет проколов -
не знаю-не знаю:
а) На могиле Теодреда.
Первое, что говорит Теоден - это про цветы на могилах предков. Тех самых, о чьей mighty company он скажет на
смертном одре. И где тут бестактность, если в ответ было сказано, что и Теодред присоединился к mighty
company, в которой ему тоже нечего стыдиться?
Интересно, а существуют ли вообще в природе такие слова, которые можно изречь в ответ на "No parent should have to bury their child", чтобы попасть в такт?
А предыдущая фраза Белого: "Theodred's death was not of your making" - что, совсем никакой почвы под собой не
имеет? Теоден совсем не чувствует вины за то, что преыбвал в анабиозе, пока его дети пытались защищать страну от
Сарумана?
А что не так в зале? Я, конечно, в военном деле не копенгаген, но почему-то мне кажется, что дело не в
наступательной или оборонительной тактике. Надо было срочно помочь старику преодолеть отчаяние и
сделать-хоть-что-нибудь. Как? Ну, например, разозлить - чтобы сжал кулаки, топнул ногой и решился наконец. Что,
собственно, и произошло.

б) Перед троном депрессивного, но гордого старикана
Опять же, согласна: заиндевелость налицо, а за совет погоревать по сыну как-нибудь попозже хочется автора фразы
тем же посохом и приложить.
Но кое-какие соображения в защиту обвиняемого попытаюсь слабым голосом пробормотать.
Во-первых, по поводу кленового приветствия: А какие, собственно, варианты?
- нежненько взять Правителя за подбородок - как Арагорн невесту;
- ласково схватить его же за шеиньку - как Ангмарец Эовин;
- молча сесть на пол и подождать, пока пациент заговорит первым?

Проехавшись по всем ярусам Минас-Тирита, Гэндальф уже оценил степень готовности к бою и вряд ли настроен на
психотерапевтические беседы, а, скорее всего, уже с порога пытается применить свое главное оружие
отваго-возбудительного действия - красненькое колечко. И тут же - не в результате коммуникативной неудачи, а сразу, получает мощный отпор. И фраза Денетора "Perhaps you come to explain this. Perhaps you come to tell me why my son is dead" - вряд ли означает просьбу объяснить ему, почему погиб Боромир. "Зачем ты пришел? Я не хочу твоих советов, мне нет дела ни до чего, кроме сына, чью гибель ты не сможешь объяснить" - может быть, я жестоко ошибаюсь, но слышится мне примерноо это.

А насчет пинка - это, конечно, поступок несколько иррациональный. Может быть, поэтому я его так хорошо понимаю? ;) Ты права, он мгновенно превращается из майи-кольценосца в дедушку. "Эру, что этот балбес несет…" - ну и т.д., далее по тексту.

Нет, я прекрасно понимаю, как мало могу сказать в оправдание Гэндальфа. Вот, разве что, еще такой глюк: такое впечатление, будто Гэндальф обращается к Денетору Книжному, а глаза на него поднимает Денетор Киношный, Денетор-с-которым-все-гораздо-хуже. А мгновенно сориентироваться вблизи, в том, что касается человеческих отношений, Белый действительно не в состоянии...

Ну и последнее про Гэндальфа - где вы, уважаемый коллега, видите самоуверенность? В упор не вижу. Вижу Миссию, вижу, как мучительно он вглядывается вдаль, во мглу, чтобы понять, что с Фродо и что замышляет Саурон - потому так сложно быстро "навести фокус" на объектах вблизи, вижу гигантскую ответственность за всю Войну, вижу тоску по Валинору... Вот еще такое у меня ощущение, что он позволяет себе расслабляться только рядом с Арагорном. Как бы чуть-чуть переваливает это бремя ответственности и постоянной выработки эстель на уже-почти-Короля. "А откуда мы знаем, что Фродо жив?" Не то, чтобы он совсем не знает, и ни в жизнь он не задал бы такого вопроса, будь на месте Арагорна кто-то другой. Просто очень трудно это - генерить эстель на всех, причем не растворенную в вечности, как у эльфов, а концентрированную, чтоб горючим послужила. Ведь надобно ж отдохнуть и генератору... Вот и поработай, друг, потренируйся. А я позволю себе усомниться... ненадолго.

Не вижу я никакой самоуверенности - наоборот, тяжкое ощущение того, как много на нем держится и как мало от него, Олорина, зависит.
И как шикарно он отходит на второй план, предоставляя Арагорну возможность решать, командовать, действовать...

Да, раз уж речь о нем зашла, скажу про него пару слов, про капризного мальчика-Арагорна.

1) "Не хочу власти" - это не каприз. Это самая верная позиция, какая только может быть у Короля.
Только что в "Письмах" прочитала: "Люди Средневековья были абсолютно правы, когда лучшим доводом, какой только мог привести человек в пользу того, чтобы его избрали епископом, считалось 'nolo episcopari'" (не хочу быть епископом)(№52).

2) То, что все его учат жизни, говорит не о том, что у него нет "своего" пути, а о том, что он всем позволяет себя учить. Опять же, жизненная позиция. Ты права, он может себе позволить растянуть процесс обучения, вызреть. Это не значит, что он незрелый. Это значит, что он знает, когда должно придти время - не знает только, придет ли. У него тоже есть этот самый дар предвидения (наверное, Элронд со своим кольцом его разлил на весь Ривенделл - хотя бы в гомеопатическом разведении) - он четко понимает, пора или не пора. Тем более, что он хорошо понимает, какие недостатки надо преодолеть, и до какого состояния дозреть, чтобы стать тем самым Корлем - шутка ли: возродить Гондор и Арнор на уровне Элендиля как минимум, а то и круче. Для этого мало быть просто взрослым, зрелым, мудрым и т.д. Мало быть даже как Теоден.

3) Сроки он чувствует, а путь от него скрыт - это да. Что означают эти его колебания по поводу пути в ТТТ-шном флэшбэке? А вот что, имхо: перед ним две дороги - Минас-Тирит и Мордор. А если он идет в Мордор, то это ж ежу понятно, что сгодится он только на то, чтобы прикрыть Фродо, дать ему, мелкому, возможность проскользнуть мимо неизбежно возникнущих на пути орков. И погибнуть, естественно. И если путь таков, то возьми-ка, милая, Ивенстар свою назад, и плыви за Море. Все логично.

4) А насчет того, когда же все-таки пора "put aside the ranger" - он его, кстати, периодически puts aside. Например, когда в БК, избрав вариант а) - Минас-Тирит, салютует урук-хаям мечом. В остальное время он специально держится рэйнджером. Надо командовать - командует, но так, как бы командовал своим оставшимся на страницах книги отрядом дунаданов.

5) И в сроках он, кстати, не ошибается ни разу. Меч ему Элронд (который для меня наконец-то перестал отдавать Смитом) привозит как раз в тот момент, когда он необходим. Тут уж все, "He leaves because he must". И Королем становится по той же причине.

Вот, наверное, и все, что я могу возразить. По поводу всего остального текста - жму шляпу и снимаю руку... ой, т.е. наоборот... и рассыпаюсь на мелкие ППКСики.

О Таня!:kiss:
Я тебя тоже люблю.

Ты знаешь, по моим прикидкам, любой из перечисленных тобой вариантов был бы лучше, чем формально-педагогический. Хотя я лично предпочитаю вариант встречи в Бри: стащить за шиворот с трона, просипеть в ухо: "Ты слишком фиксируешься на своем состоянии, уважаемый Лорд Денэтор!" - и в ближайший угол об стенку. Причем желательно покрепче.

Нет, кроме шуток. Можно было орать и наезжать. Можно было сочувствовать. Можно было жестко выложить все про гибель Боромира, а потом потребовать так же жестко выполнения долга. На худой конец, подраться посохами и выпить водки. Но все делать надо было не формально, а искренне. И желательно так, чтобы Денэтор увидел, что Гэндальфу тоже за Боромира больно. Ведь ему, этому клену, правда регулярно больно в человеческие минуты, а выразить он в принципе не умеет.

Проблема Денэтора, по-моему, еще очень сильно в том, что ему никто не сочувствует. Его боятся и... ну, не любят. Боромира любили. Фарамира любят. Наместник, как высшее и по необходимости крайне жесткое начальство, страшно одинок, уважаем, но не любим. Вон, Пиппин к нему отнесся как к человеку - и купил его навеки. Вообще страшное одиночество, особенно если учесть привходящие обстоятельства, раннюю смерть жены, которая, видимо, жалела и любила и вообще относилась не как к Правителю, а как к человеку; Боромир, который ЛУЧШЕ и до какой-то степени соперник в сердцах; гибнущий Гондор и все такое. Я опять же как с Боромиром - удивляюсь не тому, что Наместник в конце коцнов поплыл, а что так долго выдержал.

Насчет Теодена - да опять вроде же Гэндальф все теоретически правильно говорит. Но, как говаривала в таких случаях моя мать, когда ей придраться ко мне было не к чему, "не с тем лицом". Вот не с тем - и все. Голос не тот. Сочувствие не того уровня. Интонационно не попадает. И это большое счастье, что Теоден человек мудрый, чуткий и понимающий, даже, как выяснилось, айнуров. Он, видимо, сделал скидку Гэндальфу на заиндевелость и решил считать его адекватным. А злиться всерьез начал только когда пошли мантры: "Коня - на G-6!"

С другой стороны, я как раз понимаю, что за семнадцать дней в снегу на горе многое можно забыть. Ну, забыл, да. Ну, клен. Но он клен воспитуемый. Даже быстровоспитуемый. Особенно в присутствии катализатора - глупого Тука.

Но самоуверенный, конечно. Посмотри, как он откровенно свунится, как мальчишка, когда охотники на него наезжают холодным оружием, а он все отбил и стоит сияющий во всех смыслах. Вах! Я самый! С Саруманом в лице Теодена разговаривает по принципу: "Я тебе щас покажу, кто тут самый крутой" - без малейших сомнений, что самый крутой он. Вот... с людьми, с ними-то сложнее, чем со своим братом магом. У Гэндальфа еще у кургана Теодреда лицо такое немного растерянное - надо же, вроде все сделал как надо, спас путем, а тут начались человеческие проблемы... Сарумана выгнал, так тут начались горевания, и не пойдет мой конь на нужную клетку... потому что, как мне кажется, не погибни Теодред, Теоден с его горячей и увлекающейся натурой взял бы меч и поскакал вперед, на Берлин, вот как он на Гриму с мечом пошел, только очнувшись и еле ковыляя по ступенькам с больной поясницей.

Зашла на форум и, заметив знакомый силуэт, заглянула сюда. И -о, Боже! Очередная порция вкуснятины! И кое-кто из близких моему сердцу фродоманов (Фридманка, привет! :kiss: )

Аня, не могу не высказать в н-ый раз свое восхищение твоим умом, умением смотреть и вникать в суть вещей, твоей неутомимостью и твоими незаурядными литературными способностями! Очень редкий случай, когда критика (назову это так, чтобы не мучиться с определениями) столь же интересна, как и оригинал.

Естественно и я жду с нетерпением твоего эссе о Хранителе.
И очень жаль, что ты не захотела писать о FOTR. Неужели тебе он до такой степени не понравилось, что даже критиковать не хочется? А очень бы хотелось почитать твои соображения, пусть изложенные не для обсуждения и тезисно. Может на досуге черкнешь пару строчек, а? Умного человека всегда послушать (почитать) приятно!

О, ну захвалила совсем, стекаю в тапочки розовой лужицей. :D :kiss:

Да почему не захотела - просто я приняла FotR только после длительного штудирования ТТТ. А там уже некогда было про FotR писать. Но я же все равно о нем регулярно вспоминаю - поди не вспомни...

О, какая прелесть! Таня, солнце, я тебе тут тихонечко ППКС-ну насчет Гэндальфа, особенно в той части, где про Теодена и пойду куда-нибудь спрячусь от автора рецензии, дабы не начинать дискуссию по ...дцатому кругу . :p :D :kiss:

Анна, спасибо за очередной кусочек мудрого и взвешенного анализа. ИМХО - Ваш анализ пора издавать отдельной книжкой, ну или как минимум вывешивать в отдельный раздел здесь на сайте! :) Спасибо Вам.

12. Есть ли в Средиземье расово-полицейские разборки, или Немного о Гимли и Леголасе

Про сверхзадачи этих двух наследных особ (вроде бы последних из длинного списка высокородных наследников) говорить довольно сложно, потому что они в определенном смысле на особом положении.

Во-первых, это не самые сильные актерские работы в фильме, и задачи им ставились скорее внешние, чем внутренние. Во-вторых, как Леголас, так и Гимли всегда слегка на периферии сюжета. При ком-то, а не задают главную тему. А когда им высочайше дозволено солировать, это обычно полукомический эпизод, разряжающий обстановку.

С другой стороны… поскольку все остальные персонажи имеют перчинку, изюминку и вообще сложнее, чем морковная похлебка, наверное, и здесь все не так просто.

Они появляются в фильме почти одновременно, в Ривенделле, и видим мы их в последний раз почти одновременно, на коронации… и они настойчиво взаимодействуют в экранном пространстве прежде всего друг с другом. Но и там, где они общаются друг с другом, и там, где с кем-нибудь другим, все равно задана их подчеркнутая разность.

Леголас, он натура утонченная, аристократ (не в реальном, а скорее в романном значении данного слова). Да, за Арагорна он в огонь, в воду и на Тропы Мертвых, и вообще они все время обмениваются Чрезвычайно Телепатическими Взглядами. Лучше всего это видно, когда они три раза подряд ими обмениваются в сцене встречи с конниками Эомера. Раз за разом. И каждый раз – со своим особым оттенком. Больше всего мне нравится, когда берсерки на них уже наезжают, и Арагорн коротко оборачивается, как бы заранее извиняясь – ты, в общем, прости, если что… а Леголас смотрит на Арагорна так, как потом в Хорнбурге – твои друзья с тобой, и вообще, как бы ты ни выбрал, я это уже принял.

Однако же Арагорн Арагорном, а вот страшно далек Леголас от простого роханского народа, и положить за него свою великолепную блондинистую голову ему первоначально весьма напряжно. Вот за мир бы во всем Средиземье – это уже легче и как-то понятнее.

Но интереснее всего Леголас как персонаж не когда он с кем-то взаимодействует, а когда он эльф; а больше всего он эльф, когда вдруг обнаруживается, что он воспринимает что-то в мире не так, как делаем это мы, люди. Ну, например, когда вдруг останавливается и говорит: «Кровавый рассвет. Кровь пролилась этой ночью». И все это с полной уверенностью. Это не гадание на кофейной гуще и не наблюдаемая веками примета перемены погоды («если чайки низко, значит, буря близко»). Он действительно видит мир так, что может заметить в воздухе, земле и воде изменения. В том числе и смерть.

Что касается Гимли, то он, несомненно, подчеркнуто демократичен. На тонкий вкус некоторых, даже слишком. Ну что ж, а вот мне по душе его обворожительная демонстративная бесцеремонность в сочетании с крайней душевной тонкостью. Замечательно, когда он сидит на троне столь недавно и столь трагически почившего Наместника, преспокойно попыхивая трубочкой. Кто, кроме него, решится на это кресло пристроиться? И стояло бы оно острым напоминанием о тяжелом прошлом, подсознательно отравляя всем жизнь… Гимли на кресле Денэтора, пускающий клубы дыма, снимает этот оттенок напрочь.

Он не боится быть смешным. Даже провоцирует восприятие себя как Смешного Недалекого Грубого Простецкого Гнома.

На мой взгляд, Гимли вообще один из самых недооцененных персонажей фильма. Когда он отпускает свои подчеркнуто примитивные шуточки, чтобы самому держаться и у других напряжение снять, - это как раз очень понятно. В экстремальных ситуациях часто нет ничего более действенного, чем хорошая грубая шутка. Желательно неуместная.

А иногда он ведет себя так тонко… Когда Леголас приходит к Арагорну мириться и в качестве извинения подает меч, как оруженосец (извинение аристократа… жест принца…), Гимли снимает напряжение у обоих крутых высоких мужиков, замечательно изобразив фарс недомерка с кольчугой. Они заулыбались, и неловкость прошла, и осадка от ссоры и примирения не останется, будто и не было ничего.

Красиво и умно сделано, с глубокой любовью и заботой.

Может быть, он так глубок и тонок потому, что прошел через любовь. Когда в Хельмовой Пади все по очереди срываются - Теоден на Арагорна, Эовин на Арагорна, Леголас на Арагорна… нет, ну бедняга Арагорн, который долго-долго терпит и наконец срывается на Леголаса… все орут, все задерганы до предела, - Гимли один ни на кого не срывается и все понимает. И держится, понимая и принимая свою близкую и неизбежную гибель.

Когда он без клоунской маски, у него замечательные и мудрые глаза - как в сцене, где он Эовин сообщает о гибели Арагорна. Когда останавливает Арагорна, едва не ринувшегося в позвавшее его ущелье. Когда перед последней схваткой в Пади говорит "The sun is rising"… меня всегда мороз по коже дерет на этой фразе. Не только от того, как сделана сцена – прежде всего от безмерной мудрости и терпимости того, кто ее говорит.

Ну так и что – история дружбы аристократа и демократа?

Вроде бы в ТТТ SEE и добавлено совсем немножко, но как-то удивительно выстроилась линия притирки друг к другу этих предельно далеких характеров, и не только притирки, но и формирования взаимной нежности, терпения, понимания и в финале - готовности принять игру друга. Причем Гимли в этой парочке явно ведет.

А окончательно то, что Леголас принял игру Гимли, проясняется в самом конце режиссерки, где добавлен подсчет по рубилову. Леголас не просто идет хвастаться – он специально, совершенно сознательно и утрированно изображает Всего Такого Крутого Высокомерного Утонченного Эльфа - в пару к Совершенно Простецкому Примититивному Грубому Гному.

И оба получают и от игры («Слышишь, ты, коротышка…» - «Да ну тебя, длинноногий…»), и от общения массу удовольствия.

Кстати, это отличная отсылка к многочисленным дружеским парам в западных фильмах. Контраст утонченного и грубоватого, сдержанного и рубящего правду-матку, серьезного и шутника, патриция и плебея, черного и бе… гм… а, собственно, почему бы и нет… классический полицейский фильм последних лет, сочетание «кофе с молоком»… при крайней крутости обоих…

Любит Джексон кино. И намеки на свое глубокое знание кинематографа и любовь к нему исправно разбрасывает на пространстве LotR.

Его право… и его удовольствие. Тонкий юмор за внешней примитивностью.

Этакий Гимли в шортах.

13. Куда принести свою верность, или Мерри с Пиппином

Пока думала, закончив про одну сладкую парочку, что надо логически переходить на парочку другую и не менее сладкую, сын носился по дому, декламируя из «Вредных советов»:

Затевая драку с папой, начиная с мамой бой,
Постарайся сдаться маме – папа пленных не берет.
Кстати, выясни у мамы, не забыла ли она:
Пленных бить ремнем по попе запрещает Красный Крест!

Во, точно так себя Пиппин и ведет.

Все, что происходит вокруг, для него есть одна большая и чудесная игра, которую мироздание явно затеяло исключительно для того, чтобы ему, Пиппину, сделать интересно. Первый раз по-настоящему взрослым он станет даже не после пытки Палантиром – напротив, пытки входят в обязательную программу детских интересов, наряду с поединками, похищениями, ужасными троллями, спортом, погонями, жуткими опасностями, настоящей любовью… ах да, ее в приключениях Пиппина нет, но остальные компоненты присутствуют строго по списку. Что наводит на мысль, что настоящая любовь есть штука более редкая, чем поединки, похищения, тролли, пытки и даже Палантиры.

Ладно, Бог с ней, с любовью. Первый раз Пиппина по-настоящему вышибет из состояния детства, когда взрослые непоправимо затащат его в свои нерешаемые проблемы. Я имею в виду поединок буквально насмерть между Фарамиром и Денэтором, совершившийся у Пиппина на глазах. И безжалостно перепахавший ему душу.

Ну а до этого все, что происходит, воспринимается им не до конца серьезно. Его обаяние во многом – обаяние ребенка в ситуации, в которой ребенок должен бы, по идее, уже и взрослым стать. Что в плену у орков, что в неласковых поначалу пальцах Триберда. Когда они с Мерри пытаются объяснить крайне гневному и гораздо более грозному, чем в книге, энту, кто они есть, на физии Пиппина имеет место быть чудесная дурацкая радостная улыбочка – мы хоббиты… эээ… как это будет по-русску… хафлинги! Йес! Спутник! Перестройка!

Такая детская искренность и детская же наивность.

По-настоящему они – двое мальчиков, оказавшихся в мире взрослых.

По-настоящему они есть хитрая наживка Джексона, персонажи, с которыми смело и свободно могут ассоциировать себя дети.

Беспечность Мерри и Пиппина в Изенгарде и Эдорасе – это их последняя беспечность. Дальше будет уже все всерьез. Война начинается и для них. Плен – это еще не война, страх смерти – это еще не война. Это еще можно до какой-то степени воспринимать как игру. Но когда убиваешь сам, это война, и в игру от нее уже не спрячешься.

Когда Мерри, проводив друга-пацана, бежит на башню, чтобы в последний раз на него посмотреть, это такой детский и искренний поступок… и такой понятный всем, у кого хоть немножко от ребенка осталось в душе.

Именно эти двое, как подростки, ищут идеал, которому могли бы служить, правителя, которому могли бы отдать свою верность.

Двое таких разных и все-таки похожих мальчишек, которые оказались в гуще войны… каждый взял в руки меч и повел себя героически… и, между прочим, спас совсем уж взрослого от верной смерти… Как это понятно и просто. И не раз изображено в детских книгах, отражая детские же надежды и мечты.

Так просто войти через этих двоих в суровый и непростой мир LotR. Так просто почувствовать себя на одной ноге с героями, тоже сделавшись героем, только маленького роста. И в конце концов сам Король встанет перед тобой на одно колено и опустит благодарно голову. Вместе со всем Гондором. И прочими высокими персонами.

С другой стороны… во-первых, на самом деле не перед Мерри и не перед Пиппином все эти люди, сделавшие каждый никак не меньше, опускались на колено. Преклонились перед двоими, совершившими вместе то, что превыше любых сил. То, что никто бы не сделал. А младшие хоббиты рядом приключились. Не гнать же.

Мерри, похоже, понял, хотя бы частично. Пиппин, естественно, нет. Ну, может, потом Мерри ему и объяснил, что к чему… в той же пинковой манере, как перед отбытием друга в Минас-Тирит из Эдораса.

Хитрый вопрос насмешливого Джексона в том, сможет ли дитё неважно какого возраста, восторгающееся Пиппином или отождествившее себя с Мерри, хотя бы понять, я уже не говорю – повторить, то, что сделали настоящие герои: Фродо и Сэм.

А во-вторых…

Я вот все думала, если абсолютно всем дан драгоценный дар быть смешными, то надо поискать, где смешны Фродо с Сэмом. Хорошо, во втором фильме Сэм частенько забавен, а в сцене с коробочкой и Фродо тоже дана тень улыбки. Но дальше, в RotK, все уже настолько серьезно… А где смешно?

А смешно там, где Мерри с Пиппином.

Говоря откровенно, по-моему, они в RotK, помимо самоценности (которую я ни в коей мере не собираюсь преуменьшать, но просто не о ней речь), представляют собой непрямую пародию на Фродо с Сэмом. Не прямолинейное, но достаточно четкое отражение тех ситуаций, где для насмешки места в принципе не остается.

Даже расстановка типажей характерно перекрестна. Интеллигент и мечтатель Фродо психологически взрослее и ведет трезвого практика Сэма, причем до смешного толстоморденького, очень симпатичного и подчеркнуто простоватого. Трезвый, практичный, бесстрашный кривомор… эээ… асимметричнолицый Мерри с носиком картошечкой ведет любопытного мечтателя и неисправимого романтика Пиппина с тонкой интеллигентной физией.

Что до собственно ситуаций, то огласим весь список. Хотя оно и выйдет скучновато.

Сначала «младшенькие» вместе, как Фродо с Сэмом. И Гэндальф в начале RotK отнимает Палантир у Пиппина точно так же, как в Кирит-Унгол Фродо забирает Кольцо у Сэма. Тот же ритм. То же быстрое, дергающее движение, с последующим сокрытием отнятого артефакта. Причем Гэндальф сначала просит, потом приказывает, и взгляд у него жесткий. А у Бойда вид почти жестокий и отменно маньячный. И Фродо тоже сначала просит, а потом почти приказывает… и у Сэма вид маньячный, ну, насколько он по внешним данным на это способен, – Бойд в этом плане намного фактурнее Остина. Мне аж вспомнился великолепный Олдмен из «Леона», когда на обычно милом и сладком пиппиновском личике проступила эта самая жажда дозы… Палантира то есть.

Когда Пиппин с опустевшим, «не своим» лицом смотрит в вожделенный красно-черный шарик, это точная отсылка к осгилиатскому Фродо. А Мерри, который чего-то даже встать не догадался, тормозит абсолютно как Сэм. Между прочим, и когда Фродо к Минас Моргулу по мосту, бредово заплетаясь в ногах, потопал, Сэм опять точно так же стормозил…

Пиппин, неживой, красивый и постаревший после пытки Палантиром… как Фродо на Кирит-Унгол…

Потом обе пары расходятся, сразу после того, как старший младшему вправил мозги. Про Фродо с Сэмом позже, сцена длинная, жестокая и сложная. Но ее полукомическое предварение – несомненно, когда Мерри строит друга по дороге к конюшням. Пиппин, Сэмово зеркальце, живя по законам мирного времени, не врубается в ситуацию. Как Сэм все голосит, что нельзя идти с Голлумом, потому что он предатель, так и Пиппин по-детски разводит руками: ну, натворил делов… ну… больше не буду!.. И Мерри, как Фродо, воспитывает, требует… и страдает.

Слишком много мелочей, чтобы все они были случайными.

Что-то, возможно, вышло непреднамеренно. Хотя, зная Джексона, я бы палец под трамвай не положила. На десять с лишним часов написать сценарий и снять фильм так, чтобы ни одна реплика, ни один поступок не пропадали бесследно... ну ладно, SEE еще увидим, а пока восстановление и подхват всех ниточек случаются настолько точно... Ощущение как от великих пирамид. Ювелирная работа на территории гектаров этак в восемьсот.

Где-то левый берег опережает правый, где-то наоборот. Иногда Мерри вдруг начинает Сэма напоминать – когда он страшно растерян, словно на обочину выброшен отказом Теодена брать его с собой в смертельно опасный поход. Точнехонько Сэм, который, с его точки зрения, жестоко вышвырнут за ненужностью перед логовом Шелоб.

Да и в атаку Мерри потом кидается примерно как Сэм на паучиху. Наши люди. С какого-то момента пофиг, какого размера мумак и какого – Шелоб. «That's for Frodo! And for the Shire! And that's for my old Gaffer!» У Мерри список покороче, конечно. Просто – death, и все. Но эмоции явно одного разлива.

Или вот Пиппин лезет по отвесной скале вверх зажигать маяк, прячась от гондорских дежурных, причем с момента, когда Фродо с Сэмом на полном серьезе карабкались по отвесной лестнице вслед за Голлумом, а внизу нескончаемо маршировало Сауроново войско, прошло совсем немного экранного времени. По-моему, повторение той же ситуации, только в облегченном и разбавленном насмешкой варианте. И опасность несравнима, и Фродо от Голлума прикрывает только мистер Сэммиус, а когда Пиппин к маяку добирается, на стреме стоит лично крутейший Белый Маг, сообщая сцене неповторимый юмористический оттенок.

Когда Пиппин находит Мерри, совершенно никакого, на поле боя и только что не волочет на себе, то это уж точно зеркалит Сэма, нашедшего Фродо в башне Кирит-Унгола.

И дальше обе пары опять подчеркнуто вместе. И уже не расстаются.

Последняя закольцовка, по-моему, когда «младшие» хоббиты, два малыша, бегут в бой за Арагорном впереди всего войска. А тем временем двое слабых и маленьких пошли в Мордор и сделали то, что не могли большие и сильные…

Нет, я люблю Мерри с Пиппином, особенно за то, а не вопреки тому, что они часто и смешны, и трогательны. И вызывают уважение, а как же без этого.

Но здесь есть улыбка.

Ну и ладно. И ничего нет плохого в том, чтобы ассоциировать себя с героями, которые являются немножко пародией на Фродо и Сэма. Даже будь эта пародия сделана не так нежно и тонко, а сами герои – не так сногсшибательно обаятельны.

По-моему, совсем не плохо, а вовсе даже наоборот.

И вообще, раз уж место Пиппина прочно занято моим сыном, не хочу быть Гэндальфом и лупить его за дурость посохом.

Хочу быть Мерри.

Анна - это потрясающе. Как всегда. У меня просто нет слов, чобы описать свое наслаждение от Ваших текстов. Должна сознаться - я их скопировала себе в файл и регулярно перечитываю, испытывая при этом огромное удовольствие. Пора Вас отдельной книжкой издавать! :)

Эхх, вот еще бы чего-нибудь от Вас! И побольше, желательно, поподробнее! :)
Прямо жду-не дождусь выхода SEE RoTK чтобы потом прочитать еще Ваши рецензии на эти дополнительные сцены! :)

С разрешения Анны...
 

Версия о том, откуда берутся скандальные версии, или
О Пиппине, его мироздании и добром дедушке Гэндальфе

Обсуждая в кругу семьи в очередной раз RotK, мы обнаружили, что вместе со сценой посольства у Черных врат из сюжета ушел несколько нетолкиновский (ИМХО, ИМХО!) нюанс (очень надеюсь, что ушел совсем, и в SEE в сцене посольства не прозвучит).

Не счесть, сколько раз герои книги были вынуждены делать выбор между шагом логичным и шагом человечным, и выигрывали именно тогда, когда выбирали НЕ логику (логично удавить Голлума к балрогам эльфийской веревкой, да и дело с концом. Логично, раз уж не удавили, позволить Фарамиру пристрелить его, чтобы не сказал лишнего. Логично не гнаться втроем за сотней уруков – зачем, только для того, чтобы стать для них дополнительным блюдом к обеду? А впрочем, об этих и многих других альтернативах СТОЛЬКО раз все переговорили, что мне пора умолкнуть). Но решение Гэндальфа отказаться от переговоров – это решение логики. Той логики нашего «искаженного мира», которая зачастую при всех благих намерениях работает на Врага. Цель оправдывает средства. (Ненавижу это выражение. Мне кажется, или Толкин тоже?)

И для младшего хоббита происходит крушение основ его вселенной и, по почтенной Серой Коале, падение всей Валакирки сразу: «наши» начинают действовать по логике Врага!

Хоббиты – персонификация радости жизни, ее экстракт. Что бы ни происходило с ними – природное жизнелюбие хоббитов не иссякало, и слава Богу. Но в этот момент хоббит захотел умереть, не просто был готов геройски пасть в бою, а испытал отвращение к жизни. Вроде речного рака, извините за сравнение, который может жить только в чистой воде: если он всплыл кверху лапками – значит, с водой что-то очччччень не то! Лишить желания жить человеческого ребенка сложно, но можно. Лишить желания жить хоббитского ребенка (ну ладно, подростка) – обычным способом немыслимо. И необычным тоже непросто. Во всяком случае, урукам и Палантиру это было «однозначно слабО». Но удар по первоосновам его мира… Какой афоризм приписывали Горбовскому в повести «Волны гасят ветер»? Кажется, так: «из всех возможных решений выбирай самое доброе». Ну, Гэндальф Стругацких не читал, но мысль сию Толкин последовательно продвигал на всем протяжении ВК, а в конце – такой облом-с… Не понимаю.

Сцена построена на первый взгляд так, что другого выхода действительно не видно, но автор мог сделать все иначе – и не захотел? Сейчас может прозвучать уйма аргументов, почему надо было именно так, но бьюсь об заклад лобешником, они будут ОТ ЛОГИКИ, а как сказала в несколько другой ситуации уважаемая Fridmanka, «Много всяких следовательско-тактических аргументов приходит в голову, но на оправдание они тянут слабо».

А довод «не было другого выхода» ну не греет, и все. Вот применительно к полной шизе: треснуть посла посохом в лоб и заставить признаться, что все это провокация, и пленного в Барад-Дуре нет. Все, мироздание встало на место, предстоящий бой по-прежнему безнадежен, но Валакирка не падает, пошли, покажем им напоследок, где орки зимуют. Только конкретно за это рацпредложение не бейте: я ж говорю, шиза, она и есть шиза.

Так я о чем: может, черная тень этого эпизода из книги и влияет на отдельных участников, которые говорят о Хранителе как жертве «грязной политики» (Вы наверняка помните, о ком речь)? Я с ними ни разу не соглашаюсь, но ведь откуда-то же они берутся! Кого из вас не отшатнуло от книги на фразе: «Не дорого ли вы просите за жизнь одного слуги?» Что скажете?

Мне очень не хочется, чтобы PJ-евский Пиппин (особенно после того, что сказала о нем Анна, но это личное) сказал себе, что не хочет жить.

PS Спасибо, Анна!

Анна, ОГРОМНЫЙ респект тебе и спасибо. Из-за таких людей как ты я и полюбил этот форум.

Балбанью!!! Спасибо тебе большое! Твой пост заставил меня перечитать эпизод у Чёрных врат. Боже мой, ну зачем Гэндальф произнёс эти страшные слова? Читая это, действительно, волей или не волей начинаешь задумываться о "грязной политике"... Поскольку я английским владею плохо, то читала книгу только в переводе. Этот факт оставил мне небольшую надежду на неточность при переводе на русский язык. Надежда на ошибку умерла после того, как я нашла оригинальную фразу:
This is much to demand for the delivery of one servant...
Понимаете! Servant!!! Перерыла всевозможные словари в поиске других значений этого слова... Тщетно! Всё-таки... слуга.... :(
(простите за эмоциональность...)

А не может ли здесь быть намеренного противопоставления: "servant" vs "lord"? Сам-то Гэндальф, как известно, "steward" :) Нет, вообще-то и "servant" тоже: "I am a servant of the Secret Fire..." Так что "слуга" - слово не однозначно уничижительное.

А это сильно утешает?

А это пусть огорчившиеся решают сами :)

Я думаю, все-таки "слуга" - это у нас несколько ассоциируется с "кушать подано-ссс", а если сказать "служитель", слово приобретает хороший оттенок - определенной жертвенности. Тот, кто служит идее, отдает, причем добровольно. Где-то здесь надо и попытаться искать.

В общем, мне кажется, Фродо знает, на что он идет. А те, кто посылает его на эту жертву... да, возможно, это не безупречный с моральной точки зрения поступок. Но тем, кто облечен властью, приходится, к сожалению, кем-то и чем-то жертвовать. Я бы сказала, что в фильме мотив страдания тех, кто отправляет Фродо в Мордор, - и Гэндальфа, и Галадриэль, и Элронда, - очень сильно подчеркнут. По-моему, это правильное смещение акцентов. Именно для того, чтобы не было впечатления грязной политики.

Подождите, о чем речь, ведь в книге конкретно подчеркивается, что Гэндальф, принимая решение, уже прекрасно понял, что Фродо отнюдь не в плену и Саурон просто блефует.
Это Пиппин просто не сообразил.

А про Фродо Гэндальф старается говорить нарочито равнодушно, чтобы снизить его важность в глазах Саурона, который его наверняка ищет по всему Мордору. Отсюда и servant. Всего лишь обычный лазутчик, которого отправили разведать обстановку и по возможности устроить пару диверсий... приятный парень, и мы его любили, так что шмотки заберем на память, но, в общем, ничего особенного нет ни в нем, ни в его задании.

Анна, у меня после поста Балбанью резко материализовался перед глазами Ваш пост про "Клен ли Гэндальф Белый" :) Действительно как-то после гибели в Мории он забываться несколько стал! :)