Оригинальные произведения
 

Поскольку стала наблюдаться тенденция постить в тред фанфиков ориджиналы и просто зарисовки, предлагаю лучше это перенести сюда. :)
Для начала выложу кое-что свое...

Слезы полились градом, неконтролируемым, как все первоначальное. Слезы были сами по себе, боль — сама по себе. Она сжимала весь мир в узкую полоску света и муки, не оставляя даже возможности думать о темной полосе.
И опять были сны. Были сны и была боль. И еще одиночество, потому что боль для каждого своя.
Сны были непонятными, тоскливыми, нереальными, как и вся жизнь до боли, но и они несли облегчение. К боли можно привыкнуть, к отсутствию снов привыкать нельзя. Уйдет сон — уйдет и боль. Уйдет сон — уйдет и боль. Уйдет...
Пальцы впились в кожу, как ядовитые змеи, губы перетянуло в неровную пухлую полосу, зрачки расширились, ибо боль вернулась. От нее нельзя избавиться, она стара, как мир, как вселенная, как звезды, потому что и звезды страдают, одаривая нас своим холодным мерцанием. Все страдают и все живут. Все живут и мучаются от боли. Это очень просто. Вздох. Другой. Шаг. Другой. Глухо. И только отзвуки безмолвных ударов отдаются эхом в тягучую темноту ночи.

Произведение
 

Тема неплоха, но вот стиль изложения...нужно подредактировать. Предложения должны быть более емкими, насыщенными.

Это не наезд. Ни в коем случае. В общем и целом мне понравилось.

зарисооовки....
 

Есть парочка. Старых... совсем... и бредовых...

Улыбайся чаще. Если можешь – улыбайся всегда. Не губами, глазами. Улыбайся, когда просыпаешься утром и чувствуешь солнечные лучи на своей коже. Улыбайся людям, которые идут Тебе навстречу; пусть они думают, что ты сумасшедший, пусть! Ты улыбаешься им, Тебе хорошо, и ничто не может разрушить покой в Твоей душе. Улыбайся, когда мелкий дождик сеет водяную пыль, когда сухой упругий ветер швыряет колючий снег в лицо, когда над головою сгущаются тучи и синие молнии разрывают в клочки небеса. Улыбайся, когда идешь по лесу или берегу моря. Улыбайся, когда Ты спишь. Тогда Ты сможешь справиться и с дождем, и с ветром, и с грозой. Тогда Ты будешь помнить, что кто-то всегда идет рядом и дарит свою улыбку Тебе.

И еще...
Это когда-то было прологом.
А может - и будет...


Этюд

…Когда птицы летают в космосе – это красиво.
И невозможно.
Это невозможно красиво.
Чайка, распластавшая крылья надо мной, стоящая в потоках теплого воздуха, не задумывалась о подобных вещах. Она ловила ветер, задевая крыльями звезды, и они тонко вспыхивали на серебряной глади перьев. Чайке было хорошо там, в вышине, и она не знала и знать не хотела о том, что она и небо составляют потрясающий коллаж; - а еще был голубой глаз озера в ресницах-камышах, были деревья, тихо шумевшие вечной листвой, был камень и я – и всё это под куполом угольно-черного неба, ирреальная аппликация, фантазия сумасшедшего художника.
Моя кисть не способна была передать это даже в самые ненормальные времена.
Чайка дала крен на одно крыло, заштриховавшееся светом, и спикировала к озеру, туда, где неторопливо покачивались на воде ее товарки. Камнем падая вниз, птица задела крылом комету, только что взошедшую из-за края земли. Комета тащила за собой распушившийся хвост, и я, глядя на него, улыбнулась. Села поудобнее, обхватив колени руками, а потом задумчиво махнула комете ладонью.
-Привет, Энке.
Без ответа. Да и кто получал его от небесных тел? Но ведь было, было - острым карандашом на тонкой бумаге, резцом по камню, кистью по холсту…

"Я в памяти твоей – как гвоздь в ладони,
Меня тебе не выдернуть, лишь с кровью,
Но и тогда в тебе оставлю рану…"

Это он написал сам.
И я не знаю, плакать ли мне или смеяться от этих строк.
Или просто молча слизывать капельки крови.

Млин, как стыдно..
Но хочется засунуть свою графомань, пошлую фэнтезюгу, или как там это называть, сюда..
Бить не будете?

Глава I

Край горизонта медленно остывал. Свежий ветерок легонько шевелил верхушками деревьев, сдувая пылинки и прозрачные капельки недавно прошедшего дождя. Небо постепенно окрашивалось в зловеще-багровый цвет, будто бы израненное солнце, скатываясь за край земли, оставляло за собой кровавый след, расплывавшийся по небу. Не слышно было птиц, лишь залетный ворон иногда с криком рассекал острый стеклянный воздух, да мелкое облачко торопливо проплывало через край земли.
«Еще один день на исходе, - печально подумал Магистр, глядя на темнеющий небосклон. Оставалось не так много времени, чтобы попытаться предотвратить то, что может начаться из-за невнимательности, которая впоследствии может стать роковой. И тогда все, чем он дорожил, все, что он так долго создавал, о чет думал бессонными ночами – все пойдет прахом…- Нет! - сказал он сам себе. – Нельзя этого допустить! Во что бы то ни стало нельзя… Нужно срочно собрать Совет, иначе…»
Его мрачные размышления прервал молодой девичий голос, доносившийся из-за двери, и в комнате появилась невысокая симпатичная девушка лет двадцати с большими карими глазами и русыми волосами, водопадом струящимися с ее плеч. Она была одета в открытое зеленое платье, заколотое на рукавах серебряными застежками. Лара – так звали девушку – была его приемной дочерью, которую он приютил еще ребенком. Еще тогда она сразила всех домочадцев своим добрым и беззаботным нравом, озорной улыбкой. Он уделял ей много времени, обучал ее многому из того, что знал сам. Но когда он стал Магистром, пришлось оставить забавы, и девушка продолжала расти и расцветать уже без его внимания. Тем не менее, она выросла нежной, слегка обидчивой, но, в общем-то, доброй и умной. Еще в ней была какая-то странная искорка, вроде бы не магия, но что-то другое заставляло его время от времени внимательно присматриваться к Ларе.
До того как войти в комнату, она о чем-то ожесточенно спорила с управляющей – моложавой полной женщиной, лицо которой еще хранило следы привлекательности. Спор их, впрочем, был недолог: управляющая, подавленная общей атмосферой в доме, с вздохом согласилась с Кирой и печально поплелась на кухню. Девушка обиженно надула губки и тихонько отворила дверь в комнату своего наставника.
- Дядя, ну что опять такое, почему никто не обращает на меня внимания? Скажи, что случилось? Почему все такие мрачные? – возмущенно затараторила Лара.
- Лапочка моя, это не так-то просто объяснить… - начал Магистр.
- Нет уж, ты постарайся! Ну почему, почему от меня всегда все скрывают?! Я уже не маленькая, в конце концов! – возмутилась девушка.
- Видишь ли, наша страна издавна находится в центре весьма напряженных отношений. Под боком и Северная Империя Ильдо – огромные земли, богатые магией и золотом, и эти беспокойные варвары, как их там… м-м, не помню, и таинственный Анегонд, и другие более мелкие государства. А мы всегда сохраняли нейтралитет. Перейди мы на сторону кого-либо, ужасной войны было бы не избежать. Это и называется равновесием. Наша страна хоть и небольшая, а все-таки является краеугольным камнем в сохранении мира.
Но теперь для нас настали тяжелые времена… - он вздохнул. – Вот-вот может рухнуть все то, что создавалось тысячелетиями. Мне очень тяжело принимать решения, от которых зависит так много…
Лара, которая уже собралась широко зевнуть, нахмурилась:
- Ты что-то юлишь, это точно. Что ты имеешь в виду?
- Ну, ты, может быть, знаешь, что мир наш также основан на равновесии, как и отношения между странами. Только дело тут во взаимодействии четырех Стихий: Воды, Огня, Земли и Воздуха. Но есть и пятая - Хаос, Пустота. О ней мало что известно, мы знаем только, что она намного могущественнее, чем какая-либо из остальных. Равновесие это поддерживается самыми могущественными магами мира. Но какая-то частичка каждой Стихии есть и в людях. Существует легенда, что Первый Маг, создавая этот мир из Огня, Воды, Воздуха и Земли, наградил этими частичками первых людей – Высших, как мы их называем. А вне мира была Пустота… Маг удерживал его от поглощения Пустотой, затем в помощь себе он наделил некоторых людей частью своей магической силы – так появились первые чародеи.
С тех пор прошло очень много времени, но наш мир по-прежнему балансирует на равновесии Стихий. И по-прежнему сильнейшие маги следят за этим равновесием. Сейчас оно по какой-то причине нарушилось, по какой – я не знаю, но если срочно не поправить положение, все исчезнет… Исчезнут горы и моря, реки и острова, страны и люди… Мне очень страшно, ведь ни я, ни кто-либо из Совета не знает этой причины. Следует, наверное, собрать всех Мастеров, но я все не могу решиться…
- Дядя, может, я и не так много в этом понимаю, но если все и вправду настолько серьезно, как ты говоришь, то ты должен слушать не сердце, а разум. Собери Совет, - серьезно промолвила Лара.
Он удивленно воззрился на нее, в который раз уже почувствовав странную искорку, вздохнув, повернулся к окну. Девушка какое-то время еще стояла, потом тихонько вышла и закрыла дверь.

Айля, а что так мало?
Как я понимаю, имеется продолжение?:)

Ну да, имеется малость:rolleyes:
А оно надо?
Просто, не думаю, что стоит того:)

Надо!
Мне, например, интересно:)

Хмм?
Жаль, что это только первая редакция, там очень много ошибок и недоделок, а последняя стерлась при переустановке Виндоуса, будь он неладен:(

ЗЫ: А ведь вместо "Лары" запросто может быть "Берта":rolleyes:

Да ну?:rolleyes: :) ;) ;)
Ну запости, запости, плиз:D :kiss:

Я никак не вспомню, когда я это писала... Судя по стилю, классе в девятом:) А, нет, в начале десятого, точно.

Магистр еще немного подышал свежестью хрустального неба, потом накинул плащ с высоким воротником и вышел из комнаты. Надо было срочно разослать легкокрылых уаги – маленьких птичек-почтальонов – к другим Мастерам. Он надеялся, что те прибудут как можно скорее, ведь слишком серьезно это дело, и без обоюдного согласия всех Советников не может быть и речи о том, чтобы решать все самому. Да ему и не больно хотелось одному отвечать за это.

Под крышей главной башни находилась комната, ключи от которой были только у Магистра. Никто кроме него не знал, что скрывается за неприметной деревянной дверью, над которой смутно угадывался полустертый причудливый знак, давным-давно вырезанный здесь чьей-то рукой. Кира частенько присматривалась к этой двери и к знаку на ней, когда проходила по коридору к восточному крылу дома, ее, словно магнитом, тянуло сюда, но каждый раз, так и не удовлетворив своего неуемного любопытства, она проходила мимо.
В тот день Магистр ушел куда-то по своим делам, и Кира ходила, где только хотела, заглядывала во все углы. Ей казалось, что в доме есть что-то ужасно интересное, что-то, что ей не показывают. Вечером она поднялась на главную башню, чтобы полюбоваться звездами и подышать свежим ночным воздухом. Было как раз полнолуние, и Кира стояла, укутавшись в плащ, на смотровой площадке. С башни звезды казались такими близкими, что казалось, стоит протянуть руку, и, словно ручные белочки, они прыгнут к тебе на ладонь, такие яркие и холодные. Но сколько девушка не протягивала рук, звезды почему-то не спешили к ней. Ночной воздух был каким-то особенно мягким и ласковым, луна сонно взирала на серебристую ночную землю, в общем, была одна из тех ночей, когда хочется либо взлететь летучей мышью к звездам, либо как волк завыть на ночное светило в порыве безудержной волчьей радости.
Около полуночи Кира спустилась с башни и пошла по коридору в восточное крыло к своей комнате. Снизу слышались приглушенные разговоры, в углу скреблась мышь. Светильники, как назло, не были зажжены, но темно не было – серебристые лунные лучи густо проникали через окошки под потолком, заливая коридор мягким призрачным светом. Проходя мимо той самой заветной двери, она уловила какие-то звуки, явно доносившиеся из-за двери. Она остановилась и прислушалась. Звуки были похожи на приглушенный разговор, но слов она разобрать не могла. Не в силах побороть любопытство, Кира тихонько толкнула дверь и осторожно заглянула внутрь. Это была небольшая тускло освещенная комната, мебель лишь смутно угадывалась, а посредине.… И тут дверь громко и омерзительно заскрипела, Кира ухватилась за нее, не заметила стоящий прямо у порога стул, вскрикнула, когда какая-то тумбочка с грохотом упала ей на ногу, толкнула стул и растянулась на полу прямо у ног ошарашенного Магистра, который старательно прикрывал спиной что-то большое.
- Что… Что ты тут делаешь? – ошеломленно прошептал он.
- Я шла… по коридору, ну и… зашла… - отряхиваясь и отфыркиваясь, начала оправдываться девушка. – А это что такое? – попыталась она заглянуть через плечо Магистр.
- Это.… А, ну, э-это так, просто зеркало.
- Просто зеркало, - съязвила Кира. – Если оно такое обыкновенное, чего ж ты так его прячешь?
- Э.… Ну ничего от тебя не скроешь, - вздохнул Магистр. – Это не совсем обычное зеркало, с его помощью я хочу решить один очень важный…
Он осекся, потому что до этого мутная поверхность зеркала вдруг прояснилась и тускло замерцала. Потом в нем появились какие-то заснеженные горы, а среди гор, по узкой долине, шло огромное конное войско. Над ним развевалось красно – золотой знамя Соединенной Державы. Потом возник всадник на гнедом жеребце, ехавший в первой колонне. У всадника были медно-красные волосы, прихваченные на лбу серебряным обручем – знаком отваги, и темно-зеленые глаза. Лицо его было чуть смугловатое, но мужественно-красивое, вот только этот некрасивый шрам, подумала Кира, ему совсем не идет. За спиной развевался бордовый плащ, у пояса виднелась рукояти двух мечей. Воин о чем-то спорил с ехавшим рядом усатым солдатом, потом словно бы взглянул в глаза Гроссмейстеру и Кире, в зеркале вспыхнуло пламя, и изображение погасло.
- Это он.… Первый Избранный… - прошептал Гроссмейстер.

А дальше? :confused: :(

А надо?.. ;)

____________
Айля

Конечно! А что значит Айля под полосой?

Это значит, что Айле перелогиниваться неохота;)

Маэглин, спасибо, потом запощу:)

Обязательно запости, буду ждать

...Он не успел договорить, как поверхность зеркала снова замерцала, и перед глазами появилась большая залитая солнечным светом комната. За письменным столом спиной к ним сидел мужчина в белой рубашке и коричневых кожаных штанах. По-видимому, он сосредоточенно что-то записывал. Потом показалось его лицо, он, как и тот, с медно-красными волосами, взглянул в глаза смотрящим, Кира успела увидеть удивленные серые глаза, прямой нос и высокий лоб, обрамленный светлыми прядями. Но тут в зеркале словно взвился сизый туман, изображение померкло.
- Воздух… - чуть слышно промолвил Гроссмейстер.
Отражение долго не прояснялось, потом, к удивлению Киры и ее наставника, появилась та самая комната, в которой они находились, потом изумленное лицо Киры. Изображение шевельнулось, пошло легкой рябью, резко поменялось. Теперь в зеркале отражались заснеженные горы,
- Что это значит? – громко спросила девушка. – Почему оно показывает меня?
Магистр какое-то время невидяще смотрел на тусклую дрожащую поверхность зеркала, прошептал:
- Этого не может быть… Кира, ты – одна из Избранных.… Как и те двое, которых ты видела до этого. Я настроил зеркало так, чтобы оно показало мне четверых Избранных, отмеченных знаками мировых Стихий… Огонь – это тот воин, Воздух – другой, который в комнате, Земля – это ты.
- Ты ничего не забыл? А Вода где? Ты сказал, четверо Избранных…
- Да, точно.… Стой, где же четвертый?
Он внимательно всматривался в Зеркало, пока, наконец, отражение не прояснилось, показывая бушующий океан. Кира задержала дыхание.… Наконец в Зеркале возник какой-то лес, сидящая на камне спиной к смотрящим фигура, это была девушка.… Но тут внезапно изображение задрожало, стало отдаляться, пока, наконец, окончательно не исчезло.
Магистр с шумом выпустил из легких воздух, губы задвигались, но упрямое магическое Зеркало, похоже, погасло навсегда.
- Ничего не понимаю, - хрипло сказал он. – Зеркало будто испугалось чего-то или… его кто-то сбил. Дьявол! Как же я узнаю, кто последний… последние два Избранных? Я даже не знаю, что это было за место!..
- А я знаю.
- Что-о?
- Я знаю, где это, - тихо сказала Кира, задумчиво глядя на темную поверхность Зеркала. - Когда изображение отдалилось, я узнала местность. Это окрестности какого-то небольшого городка близ Серебряных гор, это где-то на западе Северной Империи Ильдо. Мне про это место рассказывал Милид – наш конюх. Он в юности часто бывал там…
- Где? Где он? – лихорадочно спросил Магистр.
- Но…. Ты же послал его к своему двоюродному брату, он ведь…
- Да, да! Я помню, что натворил этот олух! Как неосмотрительно с моей стороны… - рассеянно перебил он. – Ну ладно. Через три дня Совет будет в сборе, тогда и решим. – Он отвернулся. – Спокойной ночи…
Кира продолжала стоять. Она молчаливо требовала объяснений. Но Магистр был непреклонен:
- Спокойной ночи! – повысив голос, сказал он, и девушка, пожав плечами, ушла спать.
Магистр остался один на один со своими хаотично мечущимися мыслями. «Не может быть! Все эти годы я ничего не замечал… Моя приемная дочь… Но как?»
Он вздохнул и отвернулся от окна. «Надо признаться, я слишком разволновался. В конце концов, я делаю то, что необходимо… Но ситуация выходит из-под контроля. Мало того, что Кира оказалась одной из… А Зеркало померкло навсегда, и мы не знаем, кто те двое, в которых заключена сила Воды и Хаоса. Точнее, Воду мы найдем, раз Кира знает те места, но вот Хаос… Нужно во что бы то ни стало найти этого человека и… возможно, придется его убить… хоть это и не входит в наши планы. Что ж, Совет решит.»

....

Айля, а дальше? Предвидя вопрос говорю: надо. Пожалуйста.

Маэглин, просто дальше у меня совсем последнее - остальное в черновой тетреди, которую я не могу найти:cry: Да и если бы нашла, времени переписывать у меня совсем бы не было:( Вот поступлю...

(блин, а ведь обидно было бы потерять...)

Глава II

Большой белый орел радостно парил в чистом лазурном небе. Он то взмывал к вершинам гор с победным криком, то камнем падал к верхушкам деревьев, раскрывал крылья и свободно парил в потоках чистого горного воздуха.
Солнце ярко отражалось в начищенных, но уже зазубренных доспехах, лучи весело прыгали по шлемам и щитам, играли на усталых лицах солдат. Войско огромной гусеницей растянулось по всему ущелью, впереди него гордо развевался стяг Соединенной Державы.
- Смотри, Эльвор, орел тоже радуется нашей победе. Смотри, как он кувыркается в воздухе, словно танцует. Это добрый знак, - промолвил, поправляя шлем, пожилой усатый солдат, обращаясь к другому – молодому, с волосами медно-красного цвета. Внезапно орел кинулся за какой-то мелкой черной птахой, нагнал, растопырил когти, но в последний момент отпрянул, словно испугался. Снова бросился на нее, но опять промахнулся. Птица была в ужасе, а орел вновь и вновь кидался на нее и промахивался. И с каждой новой бесплодной попыткой орла все мрачнее становились лица воинов. В конце концов, измученный король неба оставил свою несостоявшуюся добычу и с обиженным криком унесся прочь.
- Добрый знак, говоришь? – нервно усмехнулся Эльвор, машинально перебирая поводья.
Напряженное молчание повисло в рядах войска. Были те, кто не верил во всякого рода предзнаменования, они не беспокоились: ну, промахнулся, с кем не бывает? Однако ветераны поговаривали, что знак этот куда более скверный, чем можно предположить, что означает это большую беду, одной лишь силой с которой справиться невозможно.
Правда, через несколько минут большинство воинов забыли об орле-неудачнике и снова стали обсуждать славную победу. Но молодого Эльвора не покидало смутное чувство тревоги, непонятной, необъяснимой. Внезапно он ощутил, что кто-то очень пристально на него смотрит, не из солдат, но этот кто-то словно бы сверху наблюдал за ним. Вдруг он заметил слева от себя какое-то странное свечение, но, едва только он повернулся в ту сторону, свечение тут же исчезло. «Странно», - подумал Эльвор и, в конце концов, честно решил, что померещилось.

.....(contin. after July or earler)

Я буду ждать :) , может когда-нибудь будет время, и ты заново напишешь, а сколько было в тетради (по сравнению со всей запощенной частью)?

Надо тоже сделать чего-нибуть оригинальное и вывесить...вот только в голову лезет один ГП-шный слэш...эх, не надо было этого Поттера смотреть, хуже только.....

Можно я тут свой детский лепет вывешу? Так.. поделиться хочется.

"Перышко" (навеян фильмом "Форрест Гамп")

Наблюдали ли Вы когда-нибудь за полетом пера? Я наблюдала. Перо лежит на мокром асфальте, ветерок теребит его, но не отрывает от земли. Пройдет лишь несколько минут, и это легчайшее перышко вырвется из объятий грубого асфальта. И перо полетит навстречу светлому и солнечному небу. А перышко летит то быстрее и выше, то медленнее и ниже, но никогда не останавливается. И вот остается совсем немного до достижения цели. Вот оно солнце, совсем близко! Ай! Сильный порыв ветра отбрасывает перышко с высоты и начинает мотать его по всему небу, от одного облачка к другому. Солнце скрывается за темными тучами и начинается дождь. Сначала это пара капель, но потом дождь превращается в ливень. Перышко пока держится. Раз - капля, два - капля, три - капля... И вот тысячи капель беспощадно прибивают несчастное, обессилившее перышко обратно к грубому асфальту. А ведь достижение мечты было так близко... Так и бывает в жизни.

Elli
Супер! Так... красиво и трогательно... Потрясающе!
Только, по моему мнению, слово "Перышко" можно было бы чередовать с каким-нибудь другим синонимом во избежание тавтологии.
Но, в принципе, это не портит самого настроения зарисовки. Молодец!

Эллика, спасибо! :) Мне оч. приятно!

Если нельзя, но очень хочется...
 

Вообще я так обычно не делаю. Я не выкладываю куски из незаконченного (только если хронологически). Но... Очень хочется...

=========================================
– Я чувствую в тебе нерастраченную ярость и боль, – грустно прозвенели колокольчики голоса Лэрды. – Прости, но я должна это сделать.
Он непонимающе взглянул на нее и понял, что она совсем не обращает на него внимания. Ее глаза были устремлены в пол, поза выражала напряжение, дыхание было сиплым и неровным. "Что она…" – успел подумать он, и тут в его сознание внедрилось чье-то мощное присутствие. На несколько мгновений ему предстало видение: его воспоминания представляют собой коридор со множеством дверей, и Лэрда заглядывала за каждую из них. Серые от песка и пыли руки матери, гладящие сына по голове, тот человеческий мальчик (Кирно так и не узнал его имени), его первое успешное задание, серебристые стены его спальни в доме Эйкро, и еще тысяча вещей. Казалось, двери успевали открываться и закрываться быстрее, чем он мог увидеть их содержимое.
Все кончилось так же внезапно, как и началось. Он снова стоял посередине Аквариума, перед своей Госпожой и Учителем. Она по-прежнему не поднимала глаз.
– Прости еще раз, – сказала она. – Я должна была выяснить. Теперь я знаю, что помочь тебе могу только я.
Зубы Кирно сжались. Напрасно он посчитал, что она чем-то отличается от тех гейлинов, с которыми он провел большую часть жизни! Она такая же, как все, она тоже подвержена главному греху Прекрасных – самомнению! Она распрямилась, закрыла глаза, будто прислушиваясь к себе, и подняла руки ладонями вверх. Секундная белая вспышка – и на ее руках лежал темный продолговатый предмет. При взгляде на него он с трудом подавил тошноту.
– Этим тебя били, не так ли? – спросила она. Молчание. Эмоции переполняли его, он и слова не мог выдавить. – Возьми плетку, Кирно. Возьми и ударь меня.
Она опустилась на колени, все так же протягивая ему кнут. Лэрда не зря порылась в его памяти, она воссоздала точную копию того предмета, что всегда лежал на столе его хозяина. Эйкро знал, как приручать непослушного раба – он не бил ногами, не тыкал электрошоком, не морил голодом, он бил плетью. Кнут в его руках, в сочетании с глумливыми замечаниями, был страшным оружием, так как причинял боль не физическую, а моральную, вызывая в чересчур гордом марге нестерпимый стыд, уничтожая достоинство, вызывая ненависть и отчаяние… Кирно не знал, каким образом он сумел взять в руки плеть, возможно, и тут постаралась Лэрда, но, почувствовав в руке деревянную рукоятку, вдруг ощутил прилив новых сил, и ярость заклокотала в нем с удвоенной силой. Она хочет боли и унижения – она ее получит. Прямо сейчас.
Гейлинка смотрела прямо на него, в ее вишневых глазах была готовность и решимость. Он размахнулся и ударил. Намеренно по лицу, чтобы оставить след. Лэрда дернулась, красноватая полоска пересекала ее щеку. Еще удар! На этот раз по тонкой шее. На ее глазах выступили невольные слезы, она прикусила губу. "Ей мало?" – промелькнула удивленная мысль в кипящем яростью сознании Кирно. Хорошо, если ей мало, то он повторит сценарий действий хозяина. Он рванул ворот ее туники, ткань разошлась, обнажились плечи и плоская грудь.
Лэрда кусала губы и старалась не вскрикивать, по ее лбу катились капельки пота. Кирно не щадил ее, его плеть гуляла и по груди, и по спине Мудрой. Какой же должна быть его ненависть! Она должна все вытерпеть, она должна дать выход его ярости, он должен отомстить в ее лице всей ее расе. Наконец, когда все тело горело от боли, а кое-где уже начала сходить кожа, он остановился, тяжело дыша. И тут же каблук его сапога ударил в ее лицо, ломая нос, разбивая губы. Лэрда закашлялась, ее кровь капала на мраморный пол. "Неужели и я так выглядел?!" – пронеслась мысль и погасла.
– Да, и ты, – отозвалась она. Каким хриплым и слабым был ее голос! Пелена, мутящая его сознание, спала. Теперь только он понял, что он наделал – он избил свою Госпожу! Совет убьет его, и изобретет для его казни способ поизощренней, чем банальное сожжение. Он кинулся к ней, вынимая платок и приподнимая ее голову. Казалось, она совсем лишилась сил и молча позволила вытереть кровь.
– Теперь ты понял? – и снова ее голос зазвучал мелодично и глубоко, а глаза смотрели ясно. – Ты понял разницу?
Смотреть в ее глаза вот так близко было сродни погружению в глубокую пропасть, но он не смог отвести взгляд.
– Да, учитель, – прошептал он. – Ты не Эйкро.
Сегодня марг Кирно понял, что ненавидеть безгранично можно только то, чего ты не знаешь.

=========================================

Княже мой, княже
Твое время пришло. Шелковой сетью окутал туман мерзлые холмы, певчие птицы покинули эти края, отгремела последняя осенняя гроза. Пора.
Я терпелива. Восемь сотен лет я была терпелива. Теперь я тебя люблю, но все же заставлю себя не торопиться, потому что я горда. О да. Если бы не гордость…
Хватит. Семь свитков заклинаний лежат на полу, семь клубков пряжи, семь острых иголок.
Ты выставил стражу. Ха-ха, грозные воины. Им и невдомек, что я путешествую не по земле.
Я беру гребень и расчесываю длинные черные волосы. Что?! Седина?
Ты должен умереть.
Нет! Гребень с деревянным стуком падает на каменный пол. Это невозможно! Я не могу!
Я не могу убить тебя, и все же сегодня ночью я это сделаю. Я слишком горда.
Сильный ветер разметал мои спутанные волосы, когда я вышла, держа перед собой узелок. Семь свитков заклинаний лежат там, семь клубков пряжи, семь острых иголок. Ивушки пригнулись к земле, запенилась прозрачная вода ручья, на секунду все смолкло под порывами ветра. А я лишь прижала покрепче узелок.
В моих волосах седина. Озябшими пальцами я поправила плащ. Ну где же они, мои крылатые верные слуги, где они, мои пернатые воины, где коршуны? Хриплый рокот. Они летят, они торопятся.
Я бросала им мясо и хохотала. Они меня никогда не бросят, никогда не предадут, никогда не оставят. Так было всегда, так есть и так будет. Если сегодня ночью ты умрешь.
Все вы наивные, чужеземцы. Думаете, если вы не знаете местных преданий и обычаев, то вас они не касаются.. Как бы не так! Касаются, и даже сильнее, чем остальных. Тебя ведь предупреждали, не так ли? Бойся Дня Гнева, говорили люди.
Коршуны опять взлетели, нетерпеливо хлопая крыльями, они были готовы слушать. Я достала из узелка первый клубок и бросила на землю. Пришло твое время.

Твое время пришло. Голубоватая нить последнего мотка указала мне на место. Вот и замок.
В моих волосах седина.
Выходит, вот твой дом, чужеземец. А ты укрепился. Ты укрепился, хоть ты и не знаешь страха. Я расхохоталась.
В моих волосах седина, а значит, ты умрешь. Бойся Дня Гнева, ярость и ненависть нельзя смягчить ни искуплением, ни золотом, ни раскаянием. Ты не купишь меня, потому что я тебя люблю. Смех оборвался кашлем в груди. Проклятье! Ты должен умереть.
Я взяла пряжу.
Я ткала ее десять лет, десять лет бессонных дней и ночей. Когда-то это было легко, теперь же трудно, но я была терпелива, а кроме того, меня гнала вперед моя ненависть. Я ткала ее десять лет. Твоих десять лет благоденствия и красоты. Но я слишком горда, да…
Коршуны задергались на ветках, они жаждали выполнить приказанное. А я ведь видела твои сны. Десять лет я жила твоими снами, и иногда чувствовала в руках прежнюю силу. А теперь в моих волосах седина.
Но в День Гнева все не так, все переворачивается наоборот. Я знаю. Я сама когда-то… Сегодня я буду сильной, а ты будешь меня бояться.
Видел ли ты меня когда-нибудь, мой чужеземный милый? Я стелилась к тебе туманами, я ластилась к тебе дождями, я обнимала тебя ветрами, я гладила тебя снегами. Ты никогда не видел меня. Нет. Я слишком горда.
Не увидишь и теперь. Коршуны сорвались с места. Пришло твое время.

Твое время пришло. Крылья скользят по воздуху – вот и пригодился ветер. Я пролетаю над холмами, зеленевшими летом, над поляной, цветшей весной, надо рвами с мерзлыми краями. Он выставил стражу, глупый. Бойся Дня Гнева. Тебя предупреждали, милый. Тебя предупреждали, что сегодня ночью ты умрешь.
Близко, близко окно. Небо заволокли тучи, угрюмее и чернее прежнего, по замку слышатся крики: зажечь огонь! Тяжел черный шелк моего платья. Неужели скоро я увижу его? Тяжел черный шелк моего платья, как тяжела клокочущая в моей груди ненависть. Я чувствую, как она разрастается, как душит горло, как рвется наружу. Но я слишком горда. Я сдерживаю свой крик.
В моих волосах седина – почему? Не оттого ли, что я пыталась показать тебе свое лицо? Что я стелилась к тебе туманами, ластилась дождями, обнимала ветрами, гладила снегами? Но ты никогда не видел меня, ибо ты не знаешь страха, и теперь в моих волосах седина. Я сжимаю в ладонях иголки. Сегодня ты умрешь.
Я видела твою жену, рыжеволосую сирену. Люди женятся, когда любят. Ты любил рыжеволосую сирену. Тяжел черный шелк моего платья, как тяжела клокочущая в моей груди ненависть. Она тоже умрет.
Мои ноги наконец касаются окна. Милый мой, враг мой. Я люблю тебя, и в моих волосах седина. Но она исчезнет, если ты сегодня умрешь.
Теплится огонек в окошке. Я ищу глазами – нет, не тебя, а рыжеволосую сирену. Она умрет первой.
Что-то шевелится в уголке. В сердце упала льдинка и мгновенно растаяла: чужеземец! Милый мой, враг мой. Я разбиваю пальцы в кровь, стуча в стекло. Я хочу крикнуть тебе, хочу броситься к тебе, хочу обнять тебя, хочу, чтобы ты меня увидел, но из горла вырывается только немая ненависть. Это невозможно! Я не могу. Я беру две иголки и втыкаю в раму.
Ты сегодня умрешь. Пришло твое время.

Твое время пришло. Ты молился перед сном своим странным, чужеземным богам. Но где же та рыжеволосая сирена? Люди женятся, когда любят. Ты любишь ее, и умрешь вместе с ней.
Тьма окутала землю. Прошел День Гнева, и наступила Ночь. Я вхожу в комнату.
Ты лежишь там, милый мой, враг мой, три мои иголки охраняют твой крепкий сон. Твое лицо покрыли морщины, но твой стан так же гибок и строен. Ведь я же стелилась к тебе туманами, ластилась дождями, обнимала ветрами, гладила снегами. Сколько себя я отдала тебе, если у меня в волосах седина? Но ты никогда не видел меня, ибо ты знаешь страха.
Милый мой, враг мой. Не смог ты укрепиться в Ночь Гнева, не уберегла тебя твоя стража, твоя рыжеволосая сирена умрет.
Я давно уже не хожу по земле. Восемь сотен лет я была терпелива, десять лет бессонных дней и ночей я ткала пряжу, твоих десять лет благоденствия и красоты. А ты меня никогда и не видел. Может… Нет! Это невозможно! Я не могу. Я беру последние две иголки. Пришло твое время.

Твое время пришло. Тяжел черный шелк моего платья, но шаги легки. Я беру первый свиток. В День Гнева все не так, все переворачивается наоборот. Сегодня я буду сильной, а ты будешь меня бояться.
Конец, конец седьмого свитка. Что это? Дрогнули тени? Нет! Моя иголка уже вонзилась тебе в сердце. Это невозможно! Но в моих волосах седина, и ты открыл глаза. Милый мой, враг мой. Я стелилась к тебе туманами, ластилась дождями, обнимала ветрами, гладила снегами, а сегодня пришла как Смерть. Я могу рассыпаться в прах, обернуться сновидением, но ты не знаешь страха.
Тьма окутала землю. Прошел День Гнева, и наступила Ночь. Все переворачивается. Сколько себя я отдала тебе? И что мне делать с собой, милый мой, враг мой? Ведь я давно уже не хожу по земле. Я была слишком горда, чтобы умереть.
Я не могу забрать тебя с собой. Там темны тропинки, коварны лазейки, странны законы и обычаи. Нет. Это невозможно. Я должна тебя убить. Ночь Гнева все перевернула, и ты теперь сильнее, но все же ты умрешь.
А зачем тебе жить? Ты уже увидел мое лицо.
Прости. Прости, прости, прости, прости. Восемь сотен лет я была терпелива, и я слишком горда, чтобы позволить себе торопиться. Прошел День Гнева, пройдет и Ночь.
Пришло твое время.

Кэм, ты как всегда неповторима! :) :kiss:

Вот еще одна зарисовка....но не моя, я еще не доросла....
Считаю сие творение заслуживающим вашего внимания, а так... Вам решать.

Боль, она теплая... вы не знали? Она сладкая, приторная... ласковая, …и терпеливая,
спокойная, медленная... Боль вязкая... липкая, привязчивая она. Боль это Она... Боль
знает разные трюки, вы даже сможете поучиться у нее, если будете достаточно
внимательны... А у вас будет предостаточно возможностей, чтобы изучить ее повадки,
ведь она единственная, кто всегда с вами. Она искренна. Вы рано или поздно полюбите
ее выходки, будете встречать как родную. ...Лучше всего у нее, получается, желать вам
доброго утра... когда вы открываете глаза, просыпаясь, потягиваясь, смотрите в окно,
прищурившись, она смело распахивает дверь в вашу комнату, и вы тут же понимаете, что
в одиночестве уже не побыть, с вами боль… Боль садится на вашу кровать, заискивающе
глядя в глаза... не прогнать... разве можно обидеть такое милое создание. Еще боль
умеет играть в прятки... иногда, кажется, что она прошла мимо, заблудилась в
коридорах вашего дома, ошиблась окошком... Вы даже успеваете огорчиться, что !
ее так долго нет, уж не умерли ли вы? ...Только, выйдя из дома, поплотнее запахнув
пальто и ежась от холода, вы, вдруг, заприметите знакомую фигурку... Боль все помнит.
Она могла бы писать мемуары, но это не в ее правилах. Ведь мемуары могут прочесть, а
боль не любит чужого внимания. Чужое внимание ее убивает. Боль любит побыть с вами
наедине, она очень преданна вам, она ваша, ваша боль... Боль это Она. Вы любите
придумывать ей имена и присваивать лица... Она молча кивает, соглашаясь носить эти
маски ради вас... но под любой из масок боль одинакова: теплая, ласковая...
терпеливая и спокойная, медленная и вязкая... липкая, сладкая, карамельно-коричневая.

(С) муза.

Можно я сюда свою придуманную историю влеплю? Уж очень хочется...

Можно, конечно... :)

О-о-о -вечная тема: "я теряю сознание и попадаю к эльфам..." [отмодерировано - М.К.] Вам, девушка, не сюда, а в трэд "Фанфики - уголок графомана". :)

Замечания по существу:
1) "Элроира" на самом деле зовут Элрохир.
2) Имхо, лучше убрать жаргон: "глюки", "откинуть копыта" и т.п. В литературном произведении такие словечки плохо смотрятся.

Свой диагноз не понимаю, но сообщение убираю поняла что это не сюда ! Сорри. Поробую найти тех кто с таким же диагнозом.

И я тоже тогда уберу свой фанфик, раз уж многие так представляют дорогу в Средиземье.

EVELINE! В фанфики хорошо, но сюда тоже не возбраняется, если это об "абстрактных" эльфах, а не о персонажах Толкина. :)

Эвелин, извини меня, не обижайся. :) Мэри Сью - это всего лишь жанр фанфикшена:

"Мэри Сью (англ. Mary Sue) - Фикшен или оригинальная история, в которой автор ... выводит самого себя в качестве основы для одного (или нескольких) персонажей. Как правило, этим грешат особы женского пола, и часто они дают своим героиням собственные вторые (или даже первые) имена, отсюда и "Мэри Сью". Обычно подобная история даже рассказывается от первого лица..."
(взято с http://grafoman.sith.ru/dict.shtml )

P.S. Подключи ПМ-ки, так удобнее. :)

Решилась наконец-то выложить сюда одно из самых любимых своих творений, старенькое, правда, к тому же я всё пишу с подтекстом, контекстом и прочими разными финтифлюшками, может быть, не очень понятными в отрыве от оных, но... ладно. Пусть будет так.;)

ИГРЫ, или Аллюзия на Сэнди

С утра шёл снег. За пыльными окнами он падал плавно, громадными хлопьями и уже не первый день.
Мир казался сплошным белым пятном.
Его сутью была музыка - несколько неуверенно взятых нот на расстроенном дребезжащем рояле, стоявшем в углу полутёмной комнаты, вероятно, бывшей некогда кабинетом. Дубовый стол, доисторическая печатная машинка, сразу же окрещённая «Ундервудом», хотя название другой известной немецкой фирмы всё же прочитывалось на литом металлическом боку и изящный венский стул, обитый зелёным бархатом, терялись на холодном просторе паркета.
Развести огонь в камине не составляло труда, но можно было просто закутаться в шерстяной плед и залезть с ногами на диван, привольно развалившийся посреди гостиной.
Дом был громадным.
А город был маленький - настолько, что пройти его из конца в конец неторопливым шагом получалось минут за десять. Сейчас, когда дороги покрылись метровым слоем снега, выходить из дома и вовсе стало ни к чему. Все странники, взыскующие Грааль, все ведьмы и колдуны, скрывающиеся от святой инквизиции, все бродячие менестрели, разыскивающие своих прекрасных дам, заблудились в окрестных лесах и не спешили узреть несколько улочек, неравномерно застроенных зданиями в стиле восточноевропейской готики.
Поэтому ей оставалось лишь сидеть на диване, лениво покуривая тонкие сигареты через длинный резной мундштук , или заглядывать в туманное зеркало, ища в нём своё отражение.
Отражение появлялось - удивлённое, заспанное, второпях отряхивая от многолетней пыли вечернее платье. Кое-где нитки не выдержали и швы разошлись, открывая желтоватые кружева столь же ветхого белья. Она распускала по плечам тёмные волосы, в ушах сверкали позаимствованные из чьей-то шкатулки бриллианты.
В меру загадочный взгляд был ленивым и томным.

* * *

Она любила ходить в библиотеку.
Хотя не смогла бы объяснить, как туда пройти, если бы кто-нибудь спросил её об этом. Трёхэтажный дом мог бы поразить случайного путника обилием и разнообразием лестниц, ведущих не только с первого на второй, а со второго, соответственно, на третий этаж, но и, к примеру, со второго этажа на второй.
Но сюда уже давно не забредали случайные путники...
В библиотеке тоже был камин. Здесь он горел постоянно - драгоценные книги не терпели сырости и холода, а плотные сети паутины по углам со всей неотвратимостью доказывали, что именно в этой части дома ещё можно жить.
Здесь и жили два привидения, настолько старых, что все хозяева дома за несколько веков его существования перепутались в их призрачных мозгах, и порой одно из них начинало признаваться ей то в страстной любви, то в страшном преступлении, принимая её за Мальгериду Брабантскую, неверную супругу графа Роланда VI.
Но она и сама не знала, как её зовут, и на всякий случай принимала знаки внимания со стороны привидения как нечто само собой разумеющееся. Из библиотечного дивана торчали пружины, на которых можно было играть, из-за пыльных стеллажей доносилось недовольное ворчание второго привидения, настроенного довольно скептично.
Дрова в камине весело потрескивали.
А за окном шёл снег...

* * *

Это можно было назвать скукой, можно - ленью, но целыми днями она не делала ровным счётом ничего, если не считать медленного меланхоличного блуждания по многочисленным комнатам дома.
Даже думать не хотелось, да и не было нужды.
Яблоки, вино и мандарины до отказа заполняли время, которое она иногда про себя называла «свободным». А потом и это слово показалось странным и ненужным - разве может время быть каким-то иным?
Но бывали дни, когда на смену спокойному равнодушию внезапно приходил порыв к бурной деятельности. Обычно он скоро угасал, ограничившись сменой платья или какой-нибудь находкой, несколько минут казавшейся очень интересной.
Пачка гербовой бумаги в ящике письменного стола...
Павлинье перо, изрядно объеденное молью...
Серьги, в серебряной оправе которых ещё сохранилось несколько бриллиантов...
Ржавая иголка...
В мире вещей царил покой.
Тонкие пальцы медленно очищали мандарин. Ярко-оранжевая, влажная от сока корка падала на стол и тускнела, проглоченная пылью. Кармин губ чуть изгибался в понимающей усмешке.
Забытая книга скучала на диване.

* * *

Печать с полустёршимся оттиском...
Тетрадь нот, футляр со скрипкой...
Затейливо украшенный камнями и резьбой флакон из-под духов...
Старинный японский веер...
Коробка, и в ней - три тряпичные куклы для домашнего театра...

* * *

Застывшее, мелово-белое, похожее на карнавальную маску, лицо Пьеро. На щеке - непременная громадная слеза, подведённые глаза, подкрашенные губы - олицетворение женственности и одухотворённого трагизма. Весьма артистично дуется на Коломбину:
- Мир неоправданно жесток ко мне... Я разрываюсь на части между любовью и ревностью, я умираю от счастья в плену её нежного голоса и воскресаю вновь - для чего? Для новых мучений! О, если бы стать розой, украшающей её корсаж, лентой в её золотых косах... Не иметь глаз, чтобы не видеть её в объятиях другого, оглохнуть, чтобы не слышать раскатов его язвительного смеха!
Она закуривает очередную сигарету, устав слушать это нытьё.
Как могло получиться, что куклы ожили?
Какая разница... Думать лень, и ни к чему. Она вспоминает Коломбину - бело-розовое фарфоровое личико, вечная глупая улыбка, ямочки на щеках, нелепые стрелы ресниц...
Куда же подевалась эта девчонка?
Она нехотя встаёт с кресла, роняя тяжёлую книгу. Это всё - фантазии, игра воображения, но ей кажется, что в одной из комнат слышатся голоса.
Один - кукольно-детский.
Другой...

* * *

Другой сопровождался мелодичным звоном бубенцов на рожках жёлто-красного шутовского колпака.

* * *

Память засушенной розы, страница 334 - готический шрифт любовного романа пополам с тёмно-лиловыми лепестками валяется на полу.
Королева пыльного мирка, где твоё достоинство?
Меланхоличное привидение сидит на высоком резном подоконнике и болтает ногами. Его метафизическую бесплотность подчёркивают тяжёлые, некогда позолоченные, деревянные завитки.
За окном идёт снег. Издалека он похож на белое конфетти, но остатки былой роскоши - бальный зал - укрыт полумраком залепленных снежной кашей стёкол.
Так во что мы будем играть сегодня?

* * *

Мышь спокойно прошелестела от пылающего камина к стеллажам - лакомиться вкусными книгами.
Смех Арлекина под аккомпанемент бубенчиков прозвучал зловеще. Его жёлто-красный наряд казался отражением сполохов пламени.
- Каждый из нас - чьё-то зеркало, девочка, - саркастически искривлённый контур губ сложился в растянутую «М».
Она пожала плечами.
- Пусть так. В тех условиях, которые мы имеем, это несущественно.
- Но всегда интересно знать, ЧЬЁ же...
Томно-туманный взгляд встретился с иронично-спокойным, и мундштук дрогнул в тонкой руке.
- Кажется, ты взялся меня учить. Ты, клоун? Ты, моё случайное созданье?
Она уже успела возненавидеть его смех!
- Истина этого мира - смех. Запомни это, девочка, запомни хорошенько, ибо только ирония делает нас сильнее Бога.
Усталый стон; вино в хрустальном бокале отсвечивало кровавыми огнями. Откуда-то издалека доносилось ворчание старого привидения.
Арлекин встал, потянулся всем телом, вызывающе обтянутым жёлто-красной тканью.
Наклонился над ней.
- А нам просто необходимо быть сильней этого зарвавшегося кукловода...
Она буквально вжалась в спинку кресла.
Радостный голос Коломбины с треском разорвал напряжённое молчание. Её руки, щёки, и частично - платье были измазаны в шоколаде.
- Так во то мы будем играть сегодня вечером?
Слизывать шоколад с этого кукольно-красивого личика было, наверное, весьма приятно. Уколы ревности хозяйки - не в счёт.
- Сегодня мы будем играть нашу пьесу. Девочки, вы не против?

* * *

Здравствуй, Коломбина, маленькая беспечная дрянь! Впрочем, разве я вправе требовать от этого ангелоподобного создания поведения или хотя бы одного-единственного поступка, подходящего под человеческие мерки? Но так или иначе - ты была живой, озарявшей жизнь обитателей старого дома.
Слишком глупой, чтобы понимать, что происходит.
И слишком красивой, чтобы оставаться в стороне.
Лаковые белые туфельки, гольфы с голубой полоской по краям. Полные ножки с круглыми коленками, кружевная юбка-пачка.
Низко вырезанный корсаж - ярко-голубой в белый горошек. Идеально правильное, матово-розовое лицо, синие глаза, громадный бант в золотистых кудрях.
Примерная девочка, развратная актриска, ты не играешь главной роли в моём запутанном повествовании.
Так же, как и все остальные...

* * *

О, благословенная скука и сонное очарование тех дней, когда одиночество приводило её лабиринтом коридоров к порогу библиотеки, и в душной тишине под захватывающие дух строки какого-нибудь Омара ибн аби Рабиа или монаха из Монтаудона так хорошо было мечтать ни-о-чём, потихоньку растворяясь в окружающем...
Когда клавиши «Ундервуда» лениво выстукивали обрывки снов-грёз-воспоминаний об одной из предыдущих жизней где-то не здесь...
Когда время, казалось, переставало существовать, и песочные часы - два хрустальных купола, соединённых тонкой перемычкой, пылились на мраморном столике будуара, тщетно ожидая, когда же им будет позволено продолжить отсчёт песчинок...
Когда за окном шёл снег, и можно было бесконечно долго следить за полётом причудливых, геометрически-выверенных-божественно-случайных снежинок, не видя, но представляя остроту их льдистых граней, не чувствуя, но зная мягкость и холод пушистого снежного крошева...
Когда за окном шёл снег.

* * *

Своим бесконечным нытьём Пьеро надоел всем до такой степени, что от него начали прятаться.
Благо это было несложно - в доме, где комнат было столько, сколько хочешь.

* * *

- А репетиция? - спросила она у Арлекина, в который раз попавшегося ей на пути.
Тот только усмехнулся.

* * *

И действительно, зачем было репетировать им - вечным исполнителям комедии dell’ Arte, марионеткам, облагороженным сознанием собственной значимости, куклам, заставляющим людей плакать и смеяться, сотни раз истекающих клюквенным соком, и всё же остающимися такими же...
Только немного поистрепался белый балахон Пьеро, постоянно съезжала набок и терялась его же чёрная шапочка; прилежная Коломбина, вооружившись ниткой и иголкой и высунув язык от усердия, штопала дыру на рукаве-фонарике, а Арлекин, решивший во что бы то ни было постирать свой пропылившийся за долгие годы лежания в ящике жёлто-красный костюм, с ужасом заметил, что ткань расползается у него в руках.
В старинных шкафах жило столько моли...
Да и трудно ли играть в самих себя, зная наверняка, что смерть на сцене - ненастоящая, кровь - всего лишь клюквенный сок, и бушующие страсти никогда не выжгут тебя изнутри?
«Труднее всего на свете», - сказала бы Коломбина, но мы не будем здесь её слушать.

* * *

Она долго стояла перед зеркалом, выбирая причёску и макияж; египетский стиль, столь любимый ею в повседневной жизни - прямые волосы, схваченные надо лбом цветной лентой и сильно подведённые глаза - был слишком прост для вечера в театре, да и не подходил к итальянской пьеске, которую собирались разыгрывать наши герои.
Нашлось роскошное, шитое золотом, тёмно-багровое платье, и в тон - лёгкая мантилья; не Бог весть что, и не совсем Италия, но уже гораздо ближе к тому, что хотелось.
Мантилья крепилась на высокую, пышную причёску, так что одна проблема решилась сама собой.
Подумав, она решила не краситься.

* * *

В огромном гулком зале одиноко сидят два привидения. Она заходит, настороженно озирается по сторонам.
Раздвигается занавес и гаснет свет.
Привидения сдержанно аплодируют.

* * *

Имеет ли смысл пересказывать этот уже набивший оскомину банальный сюжет, не вошедший в число шести классических именно из-за своей простоты и заезженности - история о двух мужчинах и одной женщине, комических ситуациях и роковом выборе, жалкой обманутой любви и торжестве здравого смысла над романтическими страданиями... Чуть смазанный конец - и Пьеро, и Коломбина остаются лежать на сцене в луже сладкого клюквенного сока.
Модерн? Или просто - модная ныне сентиментальность?
Она никогда не претендовала на лавры театрального критика.
Но - сказать, что это трио играло божественно - значит ничего не сказать.
Эйфория смеха осталась позади, сменившись зловещей мистерией бокового освещения; ей кажется, что лицо Арлекина, вышедшего «на бис», искажено дьявольской усмешкой. Не заглянуть в чёрные провалы глаз...

* * *

Бежать, бежать отсюда, запутываясь в пышной роскоши платья, где-то на повороте теряя мантилью, бежать - куда угодно, оставив ожидание для других глаз, других рук, что будут неторопливо очищать мандарин, роняя корку на проеденный молью ковёр, других сердец - а она и не знала, что у неё есть сердце, но сейчас это открытие нисколько не радует, бежать, задыхаясь, презирая себя за глупость, за доверчивость, за всё сразу - и как она сразу не поняла смысл этих игр? Бежать - наружу, в снег и ветер, способный охладить разгорячённую кожу, но лестница неумолима - раз за разом возвращает её в комнату с чёрными бархатными портьерами, и через открытую дверь, через анфиладу некогда роскошных апартаментов с высокими лепными потолками ей чудятся жёлто-красные сполохи.
Сотая? стотысячная? - попытка приводит к мутному зеркалу, серебряная амальгама местами отстала от деревянной поверхности, но это уже почти выход; она подходит к своему отражению, машинально поправляя складки платья. В тусклом свете всё кажется нереальным: и растрёпанные от долгого бега волосы, и пурпур ткани, и сверкающее золотое шитьё.
Шаг вперёд - ближе к зыбкой поверхности.
Ей это кажется или по зеркалу действительно пробежала рябь, изображение смазано чуть больше, чем полагается, и с каждым мгновением становится всё более расплывчатым, всё менее похожим на неё, и это так странно - смотреть на собственное превращение во что-то непонятное и тревожащее. С быстротой лесного ручья утекает звонкое серебро; тают ледяные узоры, и она закрывает глаза от боли - не вдохнуть.
Мелодия бубенцов сладко вплетается в тишину...

* * *

Тёмный бархат окончательно взрывается жёлтым и красным.
И она уже не может понять - где кончается она и начинается он, всё вокруг теряет свой смысл, дробится и исчезает.
- Смейся, девочка, - шепчет размалёванный рот в перерывах между поцелуями.
Заглянуть в твои глаза и увидеть в них то, что необходимо увидеть в эту минуту - не на этом ли строятся все отношения между мужчиной и женщиной?

* * *

Всё остальное - пыль; едва уловимый запах тлена живёт под обложками, тиснёными золотом и серебром, украшенными драгоценными камнями, диковинными рисунками и разводами плесени.
Всё остальное - пыль, кстати, дорогой, вот тряпка, посмотри, уже давно пора протереть окно; какой ужас, ну просто ничего не видно...
Всё остальное - пыль: зеркало устало отражать что ни попадя, и чешуйки серебра осыпаются на пол, тихонько шурша.
Всё остальное - пыль. И действительно - не был ли этот город, причудливо разбросанный по двум крестообразно пересекающимся дорогам, этот дом с красной черепицей на двускатной крыше и узкой высокой трубой, со старинной роскошной мебелью - словно с антикварных гравюр, с собранием редких и от того ещё более драгоценных книг - всего лишь фантазией, игрой чьего-то воспалённого воображения?

* * *

Она так и не смогла беспечно пожать обнажёнными плечами, на которых в полном беспорядке сплетались лёгкие тени волос.
- Прости меня. Я оказалась слабее, чем думала. Я всего лишь женщина, и даже ваша раскрашенная кукла вполне в состоянии понять, как это мало - и как это много. Ваш странный мирок - наше Зазеркалье, небеса, вывернутые наизнанку, сверхреальность в замкнутом пространстве, ограниченном кулисами и занавесом. Я слишком такая же, как вы. Я слишком люблю эти кружения вокруг да около, слишком хорошо умею уходить от самой себя...
Она осторожно потрогала бубенец двухцветного колпака, брошенного на ковёр. Звон - еле слышный, как будто из-за стены.
- Я ненавижу тебя. Вернее, я ненавижу себя в тебе. Я ненавижу свою ленивую изысканность, свою спокойную насмешку над суетой и скукой этого мира. Своё презрительное отречение от того, что испокон веков считалось важным, свою пустоту, прикрывающуюся сладострастием, свои обнажённые нервы под толстым слоем грима. Я ненавижу тебя, потому что знаю все твои ужимки и гримасы, знаю так хорошо, как будто прожила с тобой под одной крышей не один день, а тысячу лет. Ненавижу твои игры - вернее, наши игры.
Лицо спящего Арлекина на пожелтевшей подушке - невинно-детское, разноцветные тени и причудливо изогнутый карандашный контур тёмных губ лишь подчёркивают бледность - почти белизну - нежной кожи.
- Я ненавижу тебя. Потому что слишком хочу. Но я больше не могу играть. Прости меня. Останься со мной.
Незапланированная слеза падает с ресниц прямо в середину круглого малинового пятна, долженствующего изображать жизнерадостный румянец.

* * *

Из отпечатанного на «Ундервуде»:
«...Зачерпни шершавыми ладонями своё отражение в реке, посмотри, как оно сверкает и дробится, как упущенные брызги падают обратно в воду и сразу же исчезают в спокойной нерезкости зеркального потока. Прикоснись губами к губам того, ирреального себя; выпей до последней капли, мокрыми руками проведи по лицу, пригладь волосы и ступай вверх по течению...
...Твоя судьба - это поиск, моя - ожидание; я плету паутину из слов, мыслей и образов, разворачивая медленный танец на каменном полу, я ловлю лучи звёздного света и вплетаю в его узоры облака и разноцветные тени. Ты идёшь сквозь саги и сказки, сквозь реальность и фантазию, по лесным тропинкам и заасфальтированным дорогам, по поребрикам и трамвайным рельсам, мимо дворцов и хижин, холмов и оврагов...
... И когда твой путь приблизится к завершению, она сама встанет у тебя на дороге - неприступная крепость, которую охраняет непременный огнедышащий дракон; он загадает тебе три загадки, пообещав в случае неудачи искупать тебя в крепостном рву, кишащем крокодилами, или попросту съесть, но ты, конечно же, отгадаешь - ты же знаешь, куда в конце жизни улетают чёрные птицы, где прячут свои сокровища гномы Римейских гор и как зовут маленького и одинокого человечка с Луны. Дракон сам откроет для тебя проржавевшую решётку крепостных ворот, ты пройдёшь внутрь и услышишь звуки песни, которую я напеваю постоянно, когда очередная нить занимает своё место. Ты будешь открывать все двери подряд, пока, наконец, не доберёшься до последней, и, распахнув её, разрушишь заклинание...
...Тогда моя бесконечная пряжа закончится, мы возьмём готовую паутину, накинем её на этот мир и посмотрим, что получится...»

* * *

Утро обозначилось неясным силуэтом окна на пыльном полу.
Она неохотно встала, сквозь туман в голове вспоминая вчерашний вечер, одела платье и стоптанные туфли.
Улыбнулась своим мыслям.
Расчесала спутанные волосы.
Встряхнув одеяло, увидела, как что-то яркое мелькнуло в складках простыни.
На пол упала тряпичная кукла - жёлто-красный комбинезон, рогатый колпак с бубенчиками, лицо, грубо нарисованное углём и киноварью на отбеленном холсте.

* * *

Шёлковый шнур занавеса долго не хотел поддаваться дрожащим рукам, в конце концов оборвался, и ей пришлось пробежать на сцену из-за кулис.
Пьеро и Коломбина лежали в луже крови, уже успевшей засохнуть и покрывшей белые и голубые одежды и светлые доски помоста уродливой тёмной коркой.
Голос прозвучал словно наяву:
- Там, где кончается игра, начинается... нет, не жизнь, девочка. Просто другая игра. Совсем другая.

* * *

Спокойствие... и тишина.
Она снова могла бродить по ускользающим комнатам, сидеть за толстыми фолиантами, рассеянно трогать клавиши рояля.
Выводить изощрённейшие па менуэта и кадрили на лаковом паркете бального зала, держась за призрачную руку графа Роланда VI, супруга и убийцы Мальгериды Брабантской.
Наблюдать за снежинками...
Впрочем, снег больше не шёл, и с каждым часом солнечное пятно, медленно переползавшее с пола на стену, становилось всё ярче.
Засохшие розовые лепестки, разбросанные по пушистым коврам, шуршали под ногами...

* * *

Сколько же лет ни один человек не прикасался к этим задвижкам, искусно спрятанным под нелепой деревянной резьбой оконных рам - металл успел заржаветь и никак не поддавался усилиям женских ручек, постоянно соскальзывавших и больно ударявшихся об острые грани псевдосредневековых виньеток. Наконец - пальцы - в кровь - о стилизованную змею, древний символ мудрости.
- ...... ............... ... ! - слышанное где-то когда-то непристойное ругательство обожгло язык. Привидение, ошивавшееся неподалёку и с удивлением и интересом наблюдавшее за процессом, укоризненно издав замогильный стон, испарилось.
Почти облегчённый вздох - лохмотья кожи прикрывали две ранки, сочащиеся самой настоящей, тёплой кровью.
Боль придала сил, и наконец тяжёлая рама, протестующе заскрежетав, немного - буквально на два пальца - приотворилась...

* * *

Странный это должен быть мир - без геометрии снежинок, без бесцветия и беззвучия зимних сумерек, без удушливой вязкости влажного воздуха, без потолка, улетающего вверх, без назойливых фантазий, без смутного стыда за собственное существование, без клавишей «Ундервуда» и сладкого красного вина, без эгоистичного эстетства, замешанного на экзистенциальном самолюбовании, без больной - до озноба - боязни банальностей, без так и не произнесённого «я люблю тебя», без неверия в эти слова...
Странная это должна быть игра.

* * *

...Весенний ветер, залетев в приоткрытое окно, сбил её с ног, поднял - легко, как невесомую - и бросил на тающий снег прямоугольным клочком бумаги, игральной картой, пиковой дамой с загадочным взглядом поверх потрёпанного японского веера...

Викки, я потрясена. Если бы ты публиковалась, я наверное искала бы твои книги по магазинам, стремясь скупить все, что есть. И перечитывала каждый день.
Я даже не могу ни один смайл вставить, поскольку после этих этюдов они кажутся банальными.

Викки, пиши! Обязательно, и показывай остальным.

Надеюсь, что этот рассказ вам по душе. :)
Этот рассказ я написала в плохом настроении. Да думаю вы это поймете после его прочтения.


Письмо к Леголасу.
Пишу тебе я эти строки, что бы душа моя успокоилась. Ты можешь смеяться Леголас, но знай, я люблю тебя. Люблю всем сердцем, всей душой.
Ты привык видеть девушку маленького роста, со смуглой кожей, всегда веселую и беззаботную. Но все изменилось. Мне очень горестно на душе, Леголас, очень тяжело сейчас в моем сердце.
Ты уходишь. Уходишь из Лихолесья навсегда, уходишь от своего отца, от преданного тебе Линдира, от твоих надоедливых поклонниц и от меня, от Смугляшки.
Вспомни, как ты учил мня сражаться на мечах и стрелять из лука.Вспомни твой День рождения, когда мы измазали Линдира клубничным вареньем, привезенным из Шира. Вспомни, когда мы пошли на разведку.Тогда меня ранили в бою с орками и ты, не смотря на свою усталость, донес меня на своих руках аж до моей кровати.Я не стану перечислять всю нашу с тобой дружбу.Скажи, разве тебе этого мало, чтобы забыть крик чаек и Море? Если да, то скажи и я сделаю все , лишь бы ты остался со мной. Я готова на все, даже на смерть ради тебя.
О Эру! Я проклинаю судьбу за тот день, когда тебя послали в Раздол, с вестью о побеге этого ужасного существа- голлума! Я часто задаю себе вопрос - почему послали именно тебя? Почему ты не послушался меня и Линдира и не остался дома? Почему? Ведь так просто сказать нет... Я знаю, что мы тебе порядком надоели, но все же не стоило покидать Лихолесье и отправляться на встречу этим приключениям!
Прости Леголас, но я не смогу жить без тебя! Ты уедешь от нас завтра и в тот же час я покину этот мир. Меня никто больше не увидит. Я не смогу жить без твоей загадочной улыбки, без твоего пронзительного и в то же время доброго взгляда. Я не смогу жить без тебя, как деревья без солнца, как младенец без матери.
Не ищи меня, ты меня нигде не найдешь. Я уйду в вечную темноту... Такова моя судьба, судьба смертной... Прощай...
Навеки твоя, Смугляшка.

Написалось.

Чёрный меч – как он блестит на солнце, как рассекает воздух. Долго он ковался, чары в него вплетались. Твёрдой рукой откован, будешь служить на славу хозяину своему. Много испьёшь ты крови – радуйся и ликуй и не жалей ни капли, друг он тебе или враг, трус или воин храбрый держит тебя в руках, но есть один хозяин – тот, кто тебя сотворил, кто в чёрный металл душу свою вложил. Будешь ты другом верным - и после смерти служить мне будешь - даже в руках чужих.
- Выберу меч Англахель из сотен других самых крепких – нет, не страшно заклятье, если в руках он верных!
- Долго же ждал я встречи, долго лежал без дела, будет новая сеча – выбирай меня смело! И уноси отсюда, больше мы не вернёмся. Будь осторожен, воин – если в ночи столкнёмся.
Кровь не орка, а эльфа вскоре меня омоет. Что же – прощай! ...И здравствуй, тот, на ком друга кровь! Смертью он умер напрасной – плата за помощь, любовь. Долго в руке твоей я не устану сражаться, лезвие пыль не покроет, ржавчина не затупит. Будут наши враги чёрна меча бояться, будут повержены ниц! ...нам с тобой по пути.
Жизнь и твою приму: кровь твоя горяча – кровь эта проклята!
Один у меня хозяин – только ему служу!


Только скажите что-нибудь!:(

Молодец! Так держать! А как тебе мое произведение? :)

Lune, мне нравится:) Песня...

Музыка в Средиземье
 

Я начал сочинять сюиту о Средиземье. Сейчас вы можете услушать мои пьесы "Moria" and "Lothlorien"на моем сайте http://music.siteid.net

Представляю на ваш суд свою мини-зарисовку. Не знаю, чем навеяно...

Закат

Я вижу, как закат стекла оконные плавит,
День прожит, а ночь оставит тени снов в углах.
Мне не вернуть назад серую птицу печали,
Все в прошлом, так быстро тают замки в облаках.
Ария, «Закат»

Осколок красного неба. Я стою около окна и смотрю на закат. Последний закат в моей жизни и жизнях других людей. В это трудно поверить. Трудно понять, что совсем скоро все скроет непроглядная Тьма. Она подступит, не торопясь, заключит мир в свои объятия и едко усмехнется, потому что мы навеки будем безропотно подчиняться ей.
Я продолжаю глядеть в окно. Некоторые люди вышли на улицу, чтобы насладиться последними мгновениями уходящего света. Зачем? Они сами отказались от этого же света. От лучиков жизни. И все эти взмахи руками на прощание… Что они хотят показать? Разве нельзя хотя бы в эти минуты побыть честными с самими собой?
Небо… я чувствую небольшой страх. Страх перед неизведанным. Какова… какова эта вечная чернота, что придет неумолимо? И будем ли мы вообще помнить солнечный свет?
Я опускаю голову. Вряд ли… Все забудется, сотрется… Память станет никому не нужной вещью. Люди продолжат слепо блуждать в темноте, даже не задумываясь, что что-то изменилось.
А на самом деле изменится очень многое. Мы потеряем все, что собирали несколько тысяч лет. Перестанем зваться людьми. Неужели все хотели именно этого?
Последний закат… Сколько чувств оживает в душе, а сердце затапливает нахлынувшая внезапно тоска.
И я молю, молю Бога о том, чтобы хотя бы этот день остался в моей памяти…