А это должно было быть еще более не так
настолько не так, что вообще
но что поделать...
Трава у дома
Однажды Люк, закончив все дела и уложив всех спать чуть раньше обычного, вышел на задний двор, засунул руки в карманы и запрокинул голову в звездное ночное небо. Постояв так несколько минут, он сделал то, что позволял себе крайне редко: подошел к кромке травы, где стоял чуть покосившийся ржавый знак «Конец зоны всех ограничений». В отличие от прочих, Люк приходил сюда редко. Только когда совсем уставал – или когда чувствовал, что заслужил какую-то особую награду. Однажды он попытался классифицировать остальных – и с удивлением понял, что для каждого это место означает что-то свое. Шон Бин, например, здесь стремительно трезвел и мужественно боролся со своей аэрофобией, но приходил снова и снова. Дин и Эйдан бегали сюда регулярно, как на детскую площадку – всё тут был к их услугам. Эндрю Скотт приходил чаще всего на закате, садился у противоположного знаку конца газона в ажурное кресло, сплетал тонкие пальцы и, как он выражался, черпал вдохновение. Мерлин Мэнсон забегал перед концертом – зарядиться бодростью и энергией. Джонни Депп появлялся редко, при этом только в сопровождении Кеннета Браны, который пристально следил, чтобы друг не отправился в очередные приключения, очертя голову. Про Криса Люк долгое время пребывал сначала в неведении, а потом, как выяснилось, в заблуждении. Он думал, что Хэмсворт вообще не появляется в этом месте, но как-то ночью увидел его, осторожно и как-то по особому трепетно идущего по краю травы и смотрящего вдаль. Про Ли Пейса Люк особо голову не ломал – тот и с закрытыми глазами совершал такие путешествия по многочисленным мирам, что уж с задним двором как-нибудь разберется сам. А вот с Томом всё было сложнее. Сначала Люку казалось, что мальчик не только не видит и не понимает стоящего на границе знака, но не видит и всего остального, происходящего дальше – чем иначе объяснить, что Том воспринимал все как должное? И только потом, вдруг, Люк понял – и последними словами ругал себя даже не за сомнения, а за саму попытку допущения подобных мыслей – что Хиддлстон настолько логично и естественно воспринимает всё, происходящее за кромкой травы, что в его сознании это не вызывает никакого диссонанса. Он видит Дом, задний двор, непременную беседку, увитую плющом, пилон с веревками для белья, межгалактический вытрезвитель Кеннета, классический и вечный английский газон с зеленой травой, на границе которого, привалившись одним боком, стоит недавно появившийся парусник – а то, что второй якорь свисает своей массивной цепью в совсем другое пространство, полное парада планет и почти средневековых созвездий, каждое с обязательной готической подписью, кажется для него просто верным и чуть ли ни единственно возможным вариантом бытия. Он смотрит на это то иссиня-черное, то пламенеющее-красное, то льдинисто-голубое бесконечное уже даже не небо, а буквально Вселенную, видит то кольца Сатурна, а то зависающие часовые механизмы, то марсианские впадины и лунные кратеры, а то бескрайние пустыни. Карабкается на мачту парусника, с восторгом вглядываясь в бесконечные вихри и водовороты, звездопады и солнечные блики. Принимает все это как логичную и естественную часть своего заднего двора – Люк готов поклясться, что если Том вдруг осознает, что в других местах дело обстоит не так, он неимоверно удивится и еще неимовернее расстроится.
Виндзор выныривает из своих мыслей и встряхивает головой. Что ж, сегодня он славно поработал и славно отдохнул. Пора бы и домой. В конце концов, он этого заслужил.