Я не знаю, стоит ли оставлять сегодня грустное... Ладно, я оставлю но предупреждаю - ОНО ГРУСТНОЕ!
Навеяно
этой песней
За окном весна. Самое мое нелюбимое время года. Земля стряхивает с себя снег, и остается почти голой, лишь кое-где проглядывают проплешины пожухлой, мертвой уже травы. Деревья растопырили голые ветки, а на кустах живой изгороди еще явственнее проступили длинные острые шипы. Не подходи, не трогай. Все устали после зимы, вот и путники заходят в трактир все больше вымотанные и раздраженные. Нетерпеливо требуют ужин, молча его проглатывают, лишь изредка бормоча ругательства, обжегшись раскаленным чаем с коньяком. А без коньяка нельзя, за окном висит докучливая сырая морось, и пока доберешься до гостеприимных дверей моего старого трактирчика, вымокнешь насквозь.
Но даже сердитые посетители лучше, чем никаких. Вот и сегодня вечер поймал в свою тягучую паутину, и кажется, не будет ему конца, как этому низкому серому небу. Вроде бы и туч нет, но и просветов не видно. Маятник в часах качается все медленнее, словно не воздух разрезает, а густой кисель, в котором тонут движения и звуки. Даже кошка не хочет разделить со мной тоскливое ожидание, ушла куда-то по своим важным делам.
Дверь скрипит. На пороге появляется мокрый коричневый плащ с капюшоном, из-под плаща торчат огромные, окованные железом сапоги. Пока я медленно бреду к двери, с гостя на пол успевает налиться неглубокая лужа. Из-за полы появляется большая мужская рука, дергает завязки, стягивает прилипший кокон и швыряет на вешалку у двери. Мужчина разворачивается ко мне и его усталое лицо вдруг расплывается в улыбке. Она рождается в морщинках возле глаз, резче очерчивает складочки от носа к уголкам губ, освещает лицо и путается в бороде.
-Добрый вечер, хозяюшка. Я уж думал, мне всю ночь придется мокнуть под дождем, а тут неожиданная радость – Ваш трактир!
Сапоги прогрохотали к камину, руки вытянулись к огню, впитывая потрескивающее красное тепло. А я так и осталась стоять у порога. Нет, мир не замер, напротив, с оглушительным треском порвалась стягивающая меня паутина, и маятник забарабанил в такт бешено поскакавшему сердцу. Незнакомец оборачивается, и его улыбка становится чуть лукавой.
-А если здесь еще и ужин подают, то это будет редкостной удачей!
***
Гость устроился в кресле и пускает тоненькие струйки дыма из простой деревянной трубки. Приношу ему большую кружку дымящегося грога и устраиваюсь на коврике у камина, собираюсь в уютный клубочек. Он смотрит на язычки пламени и его синие глаза словно впитывают жар, становятся глубже, наполняются воспоминаниями. Молчу и жду. И он неторопливо начинает рассказывать. Об огромных зеленых залах. О золотых ручейках, прячущихся в черном камне. О жарком сухом воздухе кузницы. И о прекрасных вещах, что рождаются там. Они одеваются в кружево металла, открывают самоцветные глаза, дышат в унисон с создателем.
Зачем ты стучишь так быстро, несносный маятник, зачем подгоняешь заблудившееся где-то утро? Разве ты не видишь, как нужна ему передышка, отдых у дружеского очага? Разве не чувствуешь, как страшно мне видеть за окном заходящую луну? Бездушная, жестокая железка, что тебе стоит застыть, отгородить нас стеной безвременья от остального мира. Он будет курить, рассказывать, и отогревать свое замерзшее сердце. А я буду сидеть у его ног, и его низкий голос будет обволакивать меня обещанием, что это никогда не закончится...
***
Не люблю весну. Сегодня с утра промочила ноги, и теперь сижу в кресле у камина, накрывшись стареньким пледом, и пытаюсь не замечать саднящего горла. На дверь трактира пришлось повесить сердитую табличку, отказывающую путникам в приюте. Теперь кроме горла мучает еще и совесть. Часы давно сломались, но сегодня маятник молчит особенно укоризненно. Дрова так и вовсе фыркают, разбрызгивая горячие искорки слюны от возмущения. Ладно, ладно, полежу еще пару минут и сниму.
Дверь скрипит. Похоже, тому, кто действительно нуждается в приюте, никакие таблички не помеха. Чувствую, как чьи-то пальцы осторожно поправляют сползший плед, укутывая поуютнее. Открываю глаза и встречаюсь с улыбающимся синим взглядом. Сердце проваливается куда-то в подпол. Сейчас я встану, сделаю ужин, открою вино… Но мой гость не голоден. Он уже напился воды у колодца, и теперь лишь поудобнее устраивает меня в кресле, садится у моих ног и начинает свой рассказ.
И я вижу его нелегкий, долгий путь. Слышу страшный смех троллей, и яростный вой варгов. Каменные великаны разбивают скалы у меня над головой, и гоблины визжат от злости и страха, увидев полыхающий синим меч. Орлы уносят меня прочь от горящих сосен, а бурная река силится перевернуть мою бочку. Огромный дракон крушит защищающую меня скалу, и две армии встают против тринадцати. Но вот все распри забыты, и снова гномы, эльфы и люди бьются в страшной битве плечо к плечу…
-Вы победили! Вы победили и ты вернулся…
Он молчит. Молчит и отводит взгляд. И я боюсь протянуть руку и дотронуться до него, потому что уже знаю, что почувствуют мои пальцы. Глаза наполняются слезами, в ушах шумит, руки становятся ледяными, но это еще не боль, а лишь предчувствие боли. Еще несколько секунд милосердной пустоты. А потом на грудь обрушивается удар, и становится нечем дышать…
Открываю глаза. На груди топчется спрыгнувшая с каминной полки кошка. Наконец выбирает положение поудобнее и укладывается. Глажу ее ледяными пальцами, до тех пор, пока дыхание не возвращается. Потом приподнимаю, осторожно устраиваю в кресле на нагретом пледе, и иду в кухню. Надо приготовить грог. Когда он вернется, ему потребуется что-то покрепче воды.
