Огромное спасибо Marusi4ko за идею
мисси и Осьминогому лосю - за вдохновение
И Ричарду - просто за то, что он есть 
Без мыла
Всё, что начинается плохо, кончается ещё хуже ©
Если тебе говорят, что всё будет хорошо, надо как минимум проработать обратный вариант с наименьшими потерями. Всегда поступая так, в этот раз он откровенно сплоховал. Видимо, сказался факт, что расписывающим прелести работы в России был старый добрый друг Шон Бин. Кто, как не он, лучше прочих знает все тонкости не лишенного приятностей выживания в этой далекой заснеженной стране.
– О, уверяю тебя, Петербург не Москва. Это интеллигентнейший город. Культурная столица. Северная Пальмира. Когда еще тебе выпадет шанс побродить по гранитной набережной Невы с её величественными дворцами, наслаждаясь белыми ночами и взлетающими ввысь разводными мостами. Нельзя просто так взять и отказаться от такого предложения. Не занудствуй – соглашайся.
И таки он согласился! Позвонил агенту, дал добро и принялся паковать пусть видавший виды, но всё ещё безукоризненный чемодан. Видит Бог, еще никогда в своей жизни он, Ричард Криспин Армитидж, так не ошибался…
Не иначе как сам чёрт понёс его в этот злосчастный музей, название которого очень созвучно с его фамилией, благодаря чему он неоднократно и невозбранно троллился русскими коллегами по съемочной площадке. На Гейнсборо и Доу, видите ли, посмотреть захотелось – к прекрасному приобщиться. Тьфу, пропасть! Век живи и век учись уже не актуально. Актуально меньше знать и больше спать – целее будешь. Он даже предположить себе не мог, что здание окажется настолько огромным, а толпы людей настолько хаотичными, что его, словно льдинку в океане, будет носить маятником от одного экспоната к другому.
Британская живопись не порадовала. Во-первых, её было мало: всего каких-то 450 полотен. Во-вторых, она была уныла красками и скудна сюжетами. В-третьих, ему просто хотелось чего-то большего. Итальянцы компенсировали с лихвой. Леонардо, Рафаэль, Караваджо, Джорджоне – ричардово львиное сердце млело и текло оставленным на солнцепёке пудингом. С блаженной улыбкой бродил он среди шедевров, занося в блокнотик ранее не известные факты и даже делая небольшие наброски.
Мужчина не заметил, как потерялся. Скорее всего, он опять задумался о чём-то запредельно высоком, продолжая идти по инерции вперед – дурная привычка, взращённая в LAMDA. Тамошние извилистые коридоры были хожены столько раз на дню, что, казалось, ослепни Ричард хоть на миг, в их хитросплетениях он бы никогда не заплутал. И нигде бы после такого не заплутал. Эх, прав был его любимый Диккенс: «Никогда не говори никогда».
Сколько прошло времени? Сутки? Неделя? Больше? Голодный, измождённый и уже вконец отчаявшийся, Ричард бродил в запасниках Эрмитажа, смутно воспринимая себя и свою бренную жизнь. Если по первости он хотя бы пытался выработать тактику блуждания и старался запоминать попадающиеся на пути детали, то сейчас он просто брёл наугад, осознавая, что единственное место, куда дорога ведет со стопроцентной вероятностью, – это шизофрения. Затерянный и забытый всеми среди этого невообразимого количества бесценных артефактов и ничего не стоящей ветоши, Армитидж держался из последних сил. Ненавидел ли он в этот момент Шона Бина? Вряд ли… Зомби чувствами не обладают.
Апофеоз безысходности наступил, когда страх увесистым пинком выгнал из сердца льва и обосновался на свободном троне. «Как думаешь, – обращался демон к человеку, – через сколько лет или даже их десятков твой мумифицированный трупик станет достоянием человечества? Глянь по сторонам: ведь они ждут. Ждут, когда ты свалишься. Ждут, чтобы наброситься и сожрать твою незапятнанную грехами душонку. И не уповай на «Между простыней» – это не грех. Это безденежье на безрыбье. Не сдаешься? Ну, ну… Мы такое любим: победа над сильным слаще. У нас много времени, мы не ты. Мы подождём. Мы понаблюдаем в предвкушении».
И они действительно смотрели на него! Со всех сторон, с каждой картины, с каждой статуи эти обуреваемые голодом алчущие глаза, казалось, были готовы растерзать сиюминутно и без остатка. Они преследовали, следили, не отпускали вожделенную жертву ни на шаг. Хотелось орать, выматерить создания тьмы, послав куда подальше, но Ричард не мог – даже пребывая на грани, он продолжал оставаться джентльменом.
Далеко впереди замаячил слабый свет. «Надежда, ты ли играешь со мной? Или я уже умер, и это дорога в рай?» Как бы то ни было, он побрёл вперед, шатаясь и лелея веру в собственное спасение. Демоны захохотали и заулюлюкали в спину: почему-то это придало уверенности. «Я не сдамся. Вам назло не сдамся, твари. Только бы хватило сил дойти. Только бы не упасть» Мерцающий свет, покачиваясь, приближался. Вот уже дверной проем. Ещё немного... Ещё шаг…
Вместо белокрылых серафимов или хотя бы эмчээсовцев в синей робе на него взирало маленькое сгорбленное существо, до того страшное и омерзительное, что внутренний голос перекрестился и впал в коматоз. В непонятном сером чём-то, держа в скрюченных лапках остатки скудной трапезы, оно невозмутимо жевало и бесспорно получало от этого удовольствие. Появление человека ни сколь не смутило существо, мало того оно попыталось войти в контакт и даже проскрипело нечто на своем дьявольском языке. «Я в аду, и черти тризну отыграют», – ничтоже сумняшеся пронеслось в голове у Ричарда. Тотчас же создание пришло в движение и потянуло к нему свою костлявую конечность. Армитидж инстинктивно рванул назад, но вместо выхода налетел на скопление ящиков, запнулся и кубарем полетел в кучу из перемежающегося антрацита и тряпок. Последнее, о чем он подумал, было «Боже, храни королеву».
***
Откуда-то из параллельного мира доносились голоса:
– Иван Ефимович, что скажете?
– Физическое состояние опасений не вызывает – так, пара ушибов да царапины. С моральным состоянием сложнее: шутка ли неподготовленному человеку провести ночь в застенках Зимнего. Это вам, Наденька, не Букенгемский. У нас основательнее строили, размашистее. Представляю, что бы было с беднягой, вздумай он по Кремлёвским подвалам погулять. Ни в жизни бы не сыскали. А тут… Хорошо, что холод выдался и Зинаида Степановна, сторожиха то бишь, пошла в каптёрку уголька подбросить. Дворец промерзает, сыреет, а температуру надо определенную поддерживать. Вот и наткнулась на бедолагу. Как там бишь его...?
– Ричард. Ричард Армити..или Эрмитэ.. Эрмитаж, короче. Как музей.
– Случаются же в жизни совпадения, а! Ты глянь: и мужик, и музей. Удивительно! Несчастное худеющее армитажное существо…
– Куда его прикажете поместить? В общую?
– Ну, ты, мать, сурова! Пациент, конечно, скорее жив, чем мертв, но его расшатанная психика нашей суровой российской общей уж никак не вынесет. Помести-ка ты его к земляку. Очнётся, хоть поговорить будет с кем. Страданиями поделится, душу отведет. Да, душечка, хилые нонче пошли англичане, изнеженные. Зачастили к нам. Впрочем, этот хотя бы трезвый.
***
Пахло хлоркой, спиртом и лекарствами. Находясь в пограничном состоянии, Ричард ощущал себя ватой, маленьким ватным облачком, плывущим прочь от суеты и забот человеческого существования. Немного саднило там, где по логике должен находиться затылок, но это мелочи. Это ничто по сравнению с безбрежным потоком покоя и умиротворения, увлекающим в…
– Чёрт бы вас всех тут разобрал, вы издеваетесь? – эти до боли знакомые интонации ни с чем не сравнимого йоркширского акцента, – Вы меня угробить хотите, да? Нельзя просто так взять и…
Нет, это слишком жестоко, чтобы быть правдой. Бытие могло бы выпендриться и придумать более изощренный способ свести его с ума. Вон испанская инквизиция затейливо пытала, доставляя радость и себе, и достопочтеннейшей публике. Третий Рейх вполне себе зажигательно развлекался. Но чтобы так банально и так изничтожающе абсурдно! А может, ему просто показалось?
– Ричард, розу твою белую, хватит изображать умирающего лебедя! Я знаю, что ты меня прекрасно слышишь. Давай, помоги другу – скажи этим скотам, чтобы дали мне то, что мой организм действительно воспринимает как лекарство! – Нет, не показалось, увы и ах…
Армитидж открыл было глаза, но тотчас же зажмурился от ослепляющего потока люминесцентного света. Постепенно его зрение фокусировалось, и он стал различать детали. Палата, вполне комфортная и стерильно чистая. Если бы не стоящая рядом капельница, можно было бы сказать, что в помещении уютно. Его вещи аккуратно сложены на стуле, на тумбочке – бутылка воды и стаканчик. На соседней койке – да, да, именно он.
– Здравствуй, Шон. Ты здесь какими судьбами?
– Приехал пополнять стратегический запас «Русского стандарта». Знаешь, ведь нигде такого нет – русские знают толк в правильном алкоголе. В этот раз решил не связываться с проверенным поставщиком, уж больно цену задрал. Нашёл через сеть, приехал, купил, естественно решил продегустировать, не отходя от кассы. Как итог лежу в больничке с отравлением. Гребаная палёнка и грёбаный ebay, гореть вам в аду! Тебя-то как занесло?
От ричардовых откровений Бин остервенело ржал. Ржал неистово и в голос, совсем не смущаясь, что может задеть тонкие чувства рассказчика:
– Нет, ну это же надо! Эрмитаж в Эрмитаже! Нарочно не придумаешь, – Шон вытирал выступившие от безудержного смеха слёзы. – Вот так всегда: ты любишь жизнь, а она тебя снова и снова. Муа–ха–ха…
– Твоё счастье, что я совершенно выбился из сил. Я хоть и уравновешенный человек, кроткий, но за такое готов по твоим дубощам зарядить дубекаром.
– Ага, ещё в рог Гондора мне пригрози подуть!
Койка сотрясалась от бьющегося в истеричных конвульсиях артиста. Ричард вздохнул и отвернулся к окну. Ветер гнал по бледно-голубому небу облака, чудесным образом складывая из них то абрисы животных, то лица людей, то просто сюрреалистические орнаменты и фигуры. Всё-таки красивая страна Россия, широкая, многогранная. Когда-нибудь он приедет сюда еще раз, но только с чётко выверенным продуманным планом путешествия. Его дни будут расписаны по часам, дабы исключить или хотя бы свести к минимуму всякого рода непредсказуемые вероятности. Но прежде ему пристало хоть немного выучить местный язык: только так можно было надеяться на толику понимания самобытного и загадочного русского народа.
– Эй, ты обиделся что ли, Рич?
– Не называй меня так, пожалуйста. Ты же знаешь: мне не нравится.
– Хорошо, Рич, но только скажи: ты на меня сердишься?
– Нет, не сержусь. И даже не обижаюсь. Я просто хочу немного отдохнуть.
Он не врал. Он действительно чувствовал себя разбитым, поэтому намеревался вздремнуть. На товарища Ричард не думал ни дуться, ни злиться. Наверное, произойди эта история с кем-то другим, он бы тоже смеялся, правда, не так рьяно – воспитание и благородство не позволяли. Сейчас он проспится, а Шон тем временем угомонится. Наверняка заведет разговор о своих наидражайших дочках, будет сетовать на отсутствие наследника, но это пустое. Ричард знал, насколько Бин любит своих девочек, насколько дорожит ими. Признаться, разговоры о семье, быте и прочих милых душевных радостях ему нравились. Он был, прежде всего, англичанин, затем джентльмен, что в совокупности означало верность и преданность короне, её традиционным семейным ценностям и отточенным веками устоям.
Как известно, беда не приходит одна. На сей раз их было четверо, и появились они именно в тот момент, когда Морфей исполнял Ричарду колыбельное крещендо.
– Шон, дружище, глядя на тебя меня даже не обуревает извечная дилемма «Пить или не пить». Кстати, за это не грех выпить, – хорошо поставленный театральный баритон легко узнавал в его владельце Кеннета Брана.
– Может, не надо об алкоголе при ребенке? – эстетствующий Эндрю Скотт собственной персоной.
– Может, дети не будут учить отца, как детей делать? – Шон Бин снова гоготал. – Мальчик уже большой и прекрасно знает о вреде зеленого змия. Люк ему этим всю плешь проел.
– И буду проедать, – этот не терпящий возражений голос принадлежал незнакомцу. – А ещё буду настаивать, что тебе уже пора лечь в специализированную клинику.
– Успокойтесь, прошу вас. Имейте уважение. Мы в палате не одни, – Ричард мог бы поклясться, что уже слышал эти имбирные нотки, но только где, когда, а главное кто?
– Друзья, и вот тут начинается самое интересное, – Шон заговорил лисом. – Угадайте, кто у нас сегодня английский пациент?