[Форменэль]

> Заключенный '_Legolas' сделал следующее обьявление:
> Добрый сторож, за вполне умеренную плату, согласился передать на волю эту мою записку.
> Аррерс, прости меня неразумного за то, что подозревал тебя,
> запутали меня этот переродившийся Глорфи и его сообщник. Ах если бы
> можно было призраку надавать по шее, за его подлость и предательство.
Леголас, ты молод и горяч, посему я прощаю тебе твои дерзкие речи. Помни, что лишь моими стараниями ты жив, иначе и тебя постигла бы горестная участь пасть от руки одиночки, моих соратников или же "доблестного ширрифа".
Да, я убивал, и на моих руках кровь, но подлецом и предателем никто доселе не называл меня. Леголас, ты помнишь Гондолин? Нет, куда тебе - тебя тогда еще и на свете не было... Для тебя это лишь предание - почти что небылица... А я помню. Я помню семь врат белого города, и чаши фонтанов, искрившихся драгоценными каменьями, и улицы, по которым так часто бродил я, встречая рассвет. Но однажды солнце взошло на севере - и не заря то была, а огненные гады Моргота. Я помню, как от жара и пламени иссякли фонтаны, как потрескались камни, как реки крови потекли по белоснежным мостовым града, прекрасней которого нет и не будет вовеки. Я помню, как принуждены были мы бежать по тайному ходу, таясь, словно воры. Я помню тропу меж скалами и внезапную атаку той мерзостной твари...жар... боль... и мрак...
Я очнулся в длинном пустом помещении, и не сразу понял, что мертв. Владыка Мандос явился мне и говорил со мной. Но не было мне утешения. Гнев переполнял мое сердце - и коль ты думаешь, что павшие герои вечно пируют средь валар, под звуки песен поднимая кубки с вином - о, как ты ошибаешься. Бесконечны чертоги Мандоса - и хоть населены они множеством эрухини, павших с тех самых пор, когда Моргот положил начало убийствам - кажутся они пустыми, и всякий, кто ищет уединения, может его обрести. В сих чертогах царит вечный полумрак и тишина, не нарушаемая даже звуками шагов, ибо лишенные хроа не могут производить их, а шаги Намо и супруги его, Вайре, тонут в толстых коврах, кои во множестве соткала она за то время, пока существует Арда. На коврах же этих выткано все, что было и будет в Арде, но темны пророчества Вайре, и немногие в силах разгадать их. Многие дни, а, быть может, годы или столетия - не ведаю, ибо потерял я счет времени - разглядывал я эти ковры, силясь постичь судьбы грядущего, и однажды остановился пред одним из них. На нем Вайре преискуснейше выткала двух противников, сцепившихся в смертельной схватке на крае пропасти. Один из них оступился и, уже чуя гибель, пытался увлечь за собой и второго. Долго я стоял перед тем ковром, пока не понял, что вижу собственную гибель. И тогда я упал, и слезы душили меня, ибо постиг я тщетность всего того, за что сражался прежде. Позже я бродил по длинным коридорам Мандоса и искал ответы на те вопросы, что мучили меня. Я говорил со многими прославленными воителями и героями - с пламенным Феанаро, с Инголдо-Финвэ, единственным, кто бросил вызов самому Морготу, с Финродом, отдавшем жизнь за смертного друга... Я спрашивал их, за что они боролись и страдали, за что они погибли - но никто из них не дал мне ответа, что утешил бы меня и исцелил мою душу. Я разыскал даже предателя Маэглина - и беседовал с ним, вот как низко я пал! И что же вижу я - он так же обретается в тех чертогах, что и я, и не мучит его раскаяние, и не страдает он за свершенное им. И тогда отчаялся я, и будь я смертным, я прервал бы сию муку, но умерший не может убить себя. Мое существование сделалось невыносимо, и в горе и тоске я метался по мрачным залам Мандоса, покуда не вспомнил сказанное когда-то - что иным из Перворожденным порой дозволяется жить вторично, если они того пожелают. И я ринулся к Намо, пал к ногам его и молил о новой жизни, и за былые заслуги мои был вторично послан в Средиземье.
Там жил я, будто в забытье, и боль моя приутихла, а память подернулась дымкой, покуда Кольцо не было брошено в жерло Роковой Горы, а тогда в единое мгновение я вспомнил все, что пережил. Я оседлал Асфалота и гнал его, куда глаза глядят, пока конь не захрапел и не встал. Я упал с седла в высокую траву и заплакал - вторично за все время моего существования. А когда иссякли слезы, я вновь сел на коня и отправился назад - но с той ночи все во мне переменилось. Со временем я сыскал таких же как я - изверившихся и потерявших надежду. Ибо нет в мире ни зла, ни добра, ни цели, ни смысла жизни. Нет ни надежды, ни любви (хоть еще вчера я едва не поверил в обратное), ни верности, ни предательства. Есть лишь власть - и тот, кто обретет ее, изведает, верно, счастье, ибо если несчастлив и величайший из правителей, то и счастья нет в этом мире. И вот, ныне я мертв вторично, и вновь в тех же чертогах, что раньше, и Намо смотрит на меня с укоризной, но молчит. Но ныне в Средиземье у меня остались друзья - и верю я, они достигнут того, чего не мог, и уже никогда не смогу обрести я.