[Victoria]

Мишки на Севере

Глава 1
Часть 3

В коридоре, перед дверью в кабинет, соседствующий с обиталищем моего Патрона, сидел гоблин. Стул был слишком велик для этого скособоченного тельца, и неожиданный посетитель имел сиротливый вид вселенского ожидания. При виде меня гоблин переложил перо из-за правого уха за левое и спросило ехидно-сиплым голосом:

— Закурить есть?

В ходе экспедиции за одичавшей авторшей выяснилось, что кроме прочих прежних привычек у меня осталась и страсть к курению, давно изжитая и побежденная. Поспорив некоторое время сама с собой о вреде курения для усопшего индивидуума, я решила сдаться. Поэтому закурить у меня имелось.

— Сигарета пойдет? — я решила быть миролюбивой, лично этот писарь-недомерок в списке моих врагов не числился.
— Давай! Хотя и ерунда эти ваши сигареты. Трубочку бы.
— Ну извини, что есть.

Закурили.

— А ты чего здесь?
— Жалобу разбирают, — затянувшись дармовой сигаретой, гоблин сощурил глазки от дыма.
— На тебя, или ты на кого? — остановилась я потому, что не хотела так быстро попадать на сковородку к Патрону. Ничего хорошего меня там не ждало. Но теперь мне стало даже интересно.

— Я, на автора фанфика. Удержу не знают. Скрещивают всех со всеми, вот докатились. Моего папашу, Гоблинского Короля, с эльфийкой какой-то свели, — я поперхнулась дымом. Раскашлявшись на весь коридор и утирая слезы, еле выдавила:
— Так это эльфийка возмущаться должна.
— Чего ей-то возмущаться? Мой папаша мужчина в соку. И не бедный.

Представив этого, в соку и не бедного, я чуть снова не начала кашлять.

— А ты чем не доволен? Честь отца пришел защищать?
— Так дразнят же. Говорят, недомерок из-за дурного происхождения уродился. Нет жизни. Свои загнобили, не втолкуешь же каждому. Мамаши я не помню, но не эльфийка точно, — в голосе писаря наметился проблеск сомнения.
— Ну бывай! Удачи тебе, — оттягивай не оттягивай, а надо идти.
— Еще сигарет отсыпь, — вот она, гоблинская сущность.
— Держи, — отдаю три штуки, о себе тоже думать надо. Отойдя к двери Патрона, оборачиваюсь и вижу, как одна из сигарет отправляется за ухо, рядом с пером.



Дверь открылась бесшумно, но у старичка-птеродактиля уши настороже.

— Проходите, милочка, садитесь.

Сажусь в давешнее кресло. Чай и конфетница уже ждут меня, поставленные прямо на ворох бумаг. Хороший признак или не очень?

— Пейте чай, пока не остыл, — глубокосидящие глаза смотрели остро и пронизывающе. Но кивал Патрон вполне доброжелательно. Эх, бесполезно гадать. Лучше чаю выпью, «мишка на севере» свежие, интересно, мои вкусы в личном деле записаны, в том, которое Феликс поминал? Феликс! От этого имени мурашки по коже побежали, с кулак величиной.

— Ну что же, дорогуша, согласно отчету вашего старшего группы, вы показали себя с наилучшей стороны. По словам Феликса, автора удалось вернуть абсолютно добровольно исключительно благодаря вам, — не сдал! Молодец, малек.
— Инициативность, вхождение в другую реальность без осложнений и признаков стресса, способность быстро оценивать обстановку, талант переговорщика, — просто поэма в прозе. А Феликса трудно впечатлить. Все-таки триста лет опыта, это что-то значит.
Сколько? Я никогда так не ошибалась! Ну да, купилась на внешний вид, и сколько я еще буду попадаться на такой очевидной ерунде? Патрон, между тем, смотрел на меня как-то уж очень понимающе. Но я молчу, раз Феликс решил сказать не все, ему виднее.

— Что же, работа для вас уже определена, я думаю, с такими способностями вы вполне справитесь. Какое-то время будете трудиться в программе защиты от критиков, а там видно будет. По результатам.
— И что я буду делать, если с мечом нельзя?
— Н-да. Нельзя… Ну, так о чем бишь я? Критик, деточка, он как ребенок, его нельзя заставить не критиковать и не ехидничать. Приземлять высокое — это у них потребность такая, что поделаешь. Иногда бывают полезны, — Патрон кашлянул и посмотрел на кончик своего острого носа, будто проверяя его сохранность.

— Но во многом они, как дети. Критика можно отвлечь. Помните, как детей: «Вон смотри машинка поехала, красная!» И ребеночек уже забыл про мороженое. Принцип тот же.
— И как я их отвлекать буду? — представился мне критик в образе тощей девицы в джинсах и чепчике. И я её что, укачивать должна? Развидеть бы это поскорей!
— Исключительно, отвлекая на себя. По нашему заданию и по предложенному шаблону, будете писать тексты. И притягивать на себя все какие только можно разборы, и максимальное количество сарказма. Вас подробно проинструктирует новый старший группы. Но в самых общих чертах, чем больше штампов и розовых облаков, тем больше вы будете полезны. Справитесь? Необходимо будет полностью стереть в текстах вашу личность, и писать часто такое слезливое и приторное, от чего вас возможно саму будет подташнивать. Или, если необходимо придется вывернуть душу буквально наизнанку, ничего не скрывая. Чтобы привлечь внимание к тексту критикующей братии, чего только не приходится делать, милочка. Вы готовы? Спросите себя. И ведь вы должны помнить, что в отличии от того, что вы писали до сих пор, живыми ваши фантазии не станут. Выполнив свою функцию, исчезнут. Писать по указке, по шаблону, создавать мертворожденные истории — вы готовы?

Не знаю я! Откуда мне знать, готова я или нет? Я помню, как это было в другой жизни, там было больно, смешно, интересно, страшновато, любопытно, но всегда жило и дышало, а что будет теперь, я не знаю. Но что мне еще остается? Вот сказать сейчас, что я не могу такое, и что? Перед глазами возникло странное существо, мохнатое, лупающее глазками под кустом смородины в своем собственном мире. И оно будет сидеть и бояться высунуться. Авторы, за ногу и об угол! Ладно. Мне-то что уже бояться.

Вздергиваю подбородок на немыслимую высоту стараясь ответить максимально уверенно:
— Готова, сэр!
— Так и думал, почему-то, душенька. Тогда вот ваш контракт. Прочитайте внимательно.

«…Пункт 14.
Обязуюсь описывать все сюжетные повороты, независимо от отношения к ним, как то (смерть персонажей, романтику, слэш, ангст, и все остальное) по указанию руководства и соответственно необходимости».

Спасите меня, я не смогу это! Подписываю, и выжидательно смотрю на Патрона.

— Должен с вами проститься на какое-то время, душенька. Но вы не волнуйтесь, мы встретимся, и очень скоро.



— Шесть часов после операции, и все еще закатывает глаза. Ну же, просыпаемся! Просыпаемся! — зачем по лицу-то бить? Больно ведь. Открываю глаза, плывет все, но книг не видно на стенах. Это что за явление в белом?

— Хорошо, глаза открыла. Скажите что-нибудь! — молодое серьезное лицо, из-под медицинской шапочки вырываются рыжеватые кудряшки.
— Где я?
— В больнице. Операция прошла нормально, не беспокойтесь. Все хорошо, вы только не просыпались долго. Врач сейчас подойдет и все вам расскажет. Если больно будет, зовите, мы вам укольчик поставим. Только сейчас не спите пока.

Так это был наркоз. Я спала, ничего не было. Мысли в голове вращаются медленно. Значит, мне все приснилось и я жива. Радоваться надо. Неужели и Патрон и Феликс и все-все, приснилось?

— Тут к вам посетитель приходил, передачу принес. Она на тумбочке. Но вам это нельзя. Не приняли бы, но он так просил, говорил, вам это нужно. Смешной такой старичок.

Поворачиваю голову, с трудом, поэтапно. На тумбочке, среди моих больничных мелочей, прямо на брошюре «Ирисы и их разведение» кто-то кособоко и неустойчиво примостил конфетницу, полную «Мишек на Севере»...