[Zoe]

Ну что же, со всеми подобающими извинениями за задержку - обещанная лекция. Итак, что такое сеточка, и как ее составлять.

Как все уже заметили по флажковой работе, бичом переводческого дела являются отсебятины - ведь одну и ту же фразу можно интерпретировать на сто разных ладов, а переводить "слово за словом" не позволяет разница языков. Вспомним наш небольшой спор с Геллой насчет перевода "cold feeling" в речи Гилдора - "холодное чувство" (мой вариант) или "леденящее чувство" (вариант Геллы). Речь шла о том. как все помнят, что чувствует попавший под власть Кольца, как он теряет человеческое тепло, превращаясь в тень и холодное подобие самого себя. Кто прав? Как удержаться от того, чтобы не вводить в книгу того, что там нет, и не навязывать Толкиену (в частности) свои мысли? Ответ и дает "сеточка" официально - "сетчатая структура" - предварительный анализ текста.
Чтобы было понятно окончательно, давайте разберем составление сеточки на примере моего любимого Булгакова. Глава "Явление героя".

-- Помню, помню этот проклятый вкладной лист в газету, -- бормотал
гость, рисуя двумя пальцами рук в воздухе газетный лист, и Иван догадался из
дальнейших путаных фраз, что какой-то другой редактор напечатал большой
отрывок из романа того, кто называл себя мастером.
По словам его, прошло не более двух дней, как в другой газете появилась
статья критика Аримана, которая называлась "Враг под крылом редактора", в
которой говорилось, что Иванов гость, пользуясь беспечностью и невежеством
редактора, сделал попытку протащить в печать апологию Иисуса Христа.

-- А, помню, помню! -- вскричал Иван. -- Но я забыл, как ваша фамилия!
-- Оставим, повторяю, мою фамилию, ее нет больше, -- ответил гость. --
Дело не в ней. Через день в другой газете за подписью Мстислава Лавровича
обнаружилась другая статья, где автор ее предполагал ударить, и крепко
ударить, по Пилатчине и тому богомазу, который вздумал протащить (опять это
проклятое слово!) ее в печать.
Остолбенев от этого слова "Пилатчина", я развернул третью газету. Здесь
было две статьи: одна -- Латунского, а другая -- подписанная буквами "Н.
Э.". Уверяю вас, что произведения Аримана и Лавровича могли считаться шуткою
по сравнению с написанным Латунским. Достаточно вам сказать, что называлась
статья Латунского "Воинствующий старообрядец". Я так увлекся чтением статей
о себе, что не заметил, как она (дверь я забыл закрыть) предстала предо мною
с мокрым зонтиком в руках и мокрыми же газетами. Глаза ее источали огонь,
руки дрожали и были холодны. Сперва она бросилась меня целовать, затем,
хриплым голосом и стуча рукою по столу, сказала, что она отравит Латунского. (...)
...Статьи не прекращались. Над первыми из них я смеялся. Но чем больше их
появлялось, тем более менялось мое отношение к ним. Второй стадией была
стадия удивления. Что-то на редкость фальшивое и неуверенное чувствовалось
буквально в каждой строчке этих статей, несмотря на их грозный и уверенный
тон. Мне все казалось, -- и я не мог от этого отделаться, -- что авторы этих
статей говорят не то, что они хотят сказать, и что их ярость вызывается
именно этим. А затем, представьте себе, наступила третья стадия -- страха.
Нет, не страха этих статей, поймите, а страха перед другими, совершенно не
относящимися к ним или к роману вещами. Так, например, я стал бояться
темноты. Словом, наступила стадия психического заболевания. Стоило мне перед
сном потушить лампу в маленькой комнате, как мне казалось, что через оконце,
хотя оно и было закрыто, влезает какой-то спрут с очень длинными и холодными
щупальцами. И спать мне пришлось с огнем...
Это было в сумерки, в половине октября... Я лег на диван и заснул, не зажигая лампы. Проснулся я от ощущения, что спрут здесь. Шаря в темноте, я еле сумел зажечь лампу. Карманные часы показывали два часа ночи. (далее - помните. сожжение романа и приход Маргариты).
...И вот, последнее, что я помню в моей жизни, это -- полоску света из моей передней, и в этой полосе света развившуюся прядь, ее берет и ее полные решимости глаза. Еще помню черный силуэт на пороге наружной двери и белый
сверток.
-- Я проводил бы тебя, но я уже не в силах идти один обратно, я боюсь.
-- Не бойся. Потерпи несколько часов. Завтра утром я буду у тебя. --
Это и были ее последние слова в моей жизни.
-- Тсс! -- вдруг сам себя прервал больной и поднял палец, --
беспокойная сегодня лунная ночь.
Он скрылся на балконе. Иван слышал, как проехали колесики по коридору,
кто-то всхлипнул или вскрикнул слабо.
Когда все затихло, гость вернулся и сообщил, что 120-я комната получила
жильца. Привезли кого-то, который просит вернуть ему голову. Оба собеседника
помолчали в тревоге, но, успокоившись, вернулись к прерванному рассказу.
Гость раскрыл было рот, но ночка, точно, была беспокойная. Голоса еще
слышались в коридоре, и гость начал говорить Ивану на ухо так тихо, что то,
что он рассказал, стало известно одному поэту только, за исключением первой
фразы:
-- Через четверть часа после того, как она покинула меня, ко мне в окна
постучали.
То, о чем рассказывал больной на ухо, по-видимому, очень волновало его.
Судороги то и дело проходили по его лицу. В глазах его плавал и метался
страх и ярость. Рассказчик указывал рукою куда-то в сторону луны, которая
давно уже ушла с балкона. Лишь тогда, когда перестали доноситься всякие
звуки извне, гость отодвинулся от Ивана и заговорил погромче.
-- Да, так вот, в половине января, ночью, в том же самом пальто, но с оборванными пуговицами, я жался от холода в моем дворике. Сзади меня были сугробы, скрывшие кусты сирени, а впереди меня и внизу -- слабенько освещенные, закрытые шторами мои оконца, я припал к первому из них и прислушался -- в комнатах моих играл патефон. Это все, что я расслышал. Но разглядеть ничего не мог. Постояв немного, я вышел за калитку в переулок. В нем играла метель. Метнувшаяся мне под ноги собака испугала меня, и я
перебежал от нее на другую сторону. Холод и страх, ставший моим постоянным спутником, доводили меня до исступления. Идти мне было некуда, и проще всего, конечно, было бы броситься под трамвай на той улице, в которую выходил мой переулок. Издали я видел эти наполненные светом, обледеневшие
ящики и слышал их омерзительный скрежет на морозе. Но, дорогой мой сосед, вся штука заключалась в том, что страх владел каждой клеточкой моего тела. И так же точно, как собаки, я боялся и трамвая. Да, хуже моей болезни в этом здании нет, уверяю вас. (...)

Если читать просто так, проглатывая страницу за страницей, все в полном порядке. Но давайте остановимся и начнем спрашивать себя - почему? - именно так начинается работа.
1. Итак - мастер пишет роман о Христе. Он что - с ума сошел или настолько наивен, чтобы думать, - в конце 20-х, самую пору гонения на религию кто-то это будет печатать?
2. Но - против всякой логики - часть романа напечатана - опят же, почему?
3. Начинаются критические статьи - что вполне понятно. Почему в статьях "неуверенность, несмотря на грозный тон"?..
4. Что такого мог напсать Латунский, что довело мастера - нормального в общем человека до психического расстройтсва. Можно обидеться на критику, можно впасть в меланхолию, можно в конце концов с кулаками броситься разбираться (см. у того же Булгакова "Театральный роман") но критики не боятся!.. Чего же на самом деле боится мастер, и что не дописано открытым текстом?..
5. Что случилось после ухода Маргариты - (заметьте, Булгаков под благовдиным предлогом не дает герою говорить вслух - поять же, почему?) Где был мастер это время, почему он пропал совершенно бесследно?
6. Вот он вернулся без пуговиц - не странно? И почему в его квартире живет другой человек?..
Ответив на эти вопросы, мы сможем получить то, что хотел сказать автор, увидеть и почувствовать характер героя, взглянуть на мир его глазами. Сирин, попробуешь ответить, мы по телефону с тобой все обсудили и разобрали этот пример, помнишь?.. Эрвинг, ты хотела тоже потренироваться?..
Итак, задать себе как можно больше вопросов "почему?" и ответить на них по приведенному отрывку - вот и все, что требуется.
В разговорах со мной, народ обычно ссылался на две причины - почему ее трудно составить -"гениальные мысли не приходят в голову" и "натащу отсебятин".
Что тут можно сказать?.. Гениальные мысли сразу не придут, это физически невозможно. Нужно разрабатываться, вот Лайре помнит, какими неуверенными были у нее первые пробы. Как ты мне писала "странно было вначале все это анализировать". Но беда в том, что не пропустив через себя вы не почувствуете и не услышите, это та же разница, что слышать про вкус ананаса и самому его пробовать. У Лайре и Геллы тоже :-) по-настоящему на серьезный уровень вышла четвертая-пятая попытка. Так что нечего бояться, действовать.
Что касается отсебятин - на то есть флажки, есть на что опереться, сеточка ведь составляется на их основе. А что недоговорено, мы вправе додумать, это как у актеров - каждый играет по-своему, и каждый прав. В пределах, конечно. :-) так что жду ваших комментариев и вопросов, и продолжим. :-)
Удачи! :-)