|
Ну ладушки.
Среда 22 января.
После смены на радио еду на Грушевского. Какой там нафиг мирный протест? Там уже стреляют. Звоню домой. "Ну.. ты...ага.." (молчание) я понимаю, что мне хотят сказать. Но тоже молчу. Они знают, что я не могу не пойти, я знаю, что они будут волноваться. Чего говорить то? Потом пойдут они. "-Когда выйду позвоню. Телефон адвоката есть." Еду через Андреевский Спуск. Это прицельно. Это для меня что-то вроде церкви. Если больше "никогда", то Булгаковский дом - это то, что я хочу увидеть последним. Приближаюсь к Европейской площади. Дым столбом и грохот. Ноги работают сами и несут вперед. В сторону взрывов. Над площадью еще уцелевшие баннеры с забавными надписями. На одном надпись "Будет весело!". Жуть какая-то, но становится смешно. И не только мне. Примыкаю к кучке студентов. Совсем молоденькие девчонки. Впереди уже видны ряды беркута. От взрывов вздрагиваем, грохот такой, что организм выворачивает от пяток до макушки. Обращаю внимание, что люди рядом начинают жмуриться, у женщин течет тушь. Сначала не понимаю - в чем дело? У меня то глаза в полном порядке.. только кашляю почему-то. Мимо пробегающие люди кричат: - Закрывайте лица! Берегите глаза! Газ! Быстро стараюсь замотать шарфом рот и нос. Собственно, поздно. Кашель уже раздирает бронхи. В толпе бегают люди с красными крестами. Кто-то из них кричит на ухо - "Молоко! Нужно пить молоко!". С другой стороны крики "Сейчас будут атаковать! Бегите!".
Я разворачиваюсь и отступаю с площади. Кажется, что медленно, очень медленно. Я как будто не иду а уплываю, а серая стена беркута приближается. Возле баррикад Майдана морок уходит.
Я соображаю, что мне нужно занести лекарства и деньги. Отлавливаю дяденьку с красным крестом. Говорит, что деньги взять не может и что он отведет меня туда, где собирают деньги на лекарства. Мы идем в Дом Профсоюзов. Это тот, где электронные часы сверху. Он проводит меня через охрану. Это, по сути "стратегический объект" Майдана. Просто так - не пройдешь. Что сразу же бросается в глаза - жесткая организация. Никто не шарахается просто так. Каждый человек в этом улье абсолютно четко знает, куда он идет и что он делает. Кто-то тащит коробки с лекарствами наверх, кто-то спускается с подносом, на котором расставлены стаканчики с горячим чаем. В каждом большой шмат лимона. По узкой лестнице течет два потока - один вверх, другой вниз. Никаких заторов. Я поднимаюсь за моим проводником на четвертый этаж. Там врачи. И раненые. Бинтуют. Шьют. Проходим в маленькую комнату с ящиками лекарств и компьютерами за которыми сидят несколько человек. Мне к ним.
-Что у вас?
-Деньги на лекарства. На работе собрали.
-Сейчас все запишем.. Сколько?
-Тысяча гривен.
-Расписку возьмете?
-Нет, не надо.
(мою тысячу протоколируют в толстенный гроссбух. дело сделано)
Выхожу на лестничную клетку, собираюсь спускаться. Тут снизу разносится крик: - Штурм! Нас штурмуют!
Кто-то хватает меня за шкирку и направляет наверх: - Всем женщинам наверх! Прячьтесь! На седьмой этаж! Скорее!
Бегу вверх. И тут ноги становятся совершенно ватными. Липкий тошнотный страх. На улице его не было. На улице есть хотя бы иллюзия того, что ты можешь убежать, а тут не остается и этого. Это мышеловка. Стараюсь хоть виду не подавать. Вниз сбегают парни в самопальной экипировке. К ногам скотчем примотано что ни попадя. Никакой паники. Скорость реагирования - удавись армия от зависти. Забегаю наверх. Там спят люди. Тихо. Чисто. Спокойно. Через минут 15 тревогу отменяют и я скатываюсь по лестнице и выбегаю на улицу. Ухожу дворами с Костельной. На Грушевского по прежнему слышны взрывы. Ноги все еще дрожат. В подворотне останавливаюсь и луплю себя по щекам - потому, что позорище. От досады на свой страх хочется вломить себе по башке.
Завтра вернусь. Им нужны стельки и перчатки.
Вот так и хожу. Разное бывает. В субботу строили баррикады на Грушевского. У меня здорово получается. Я молниеносно набиваю мешки битыми камнями.
Сегодня... Уф. Сегодня ждем особенно. Сегодня заседание Парламента. Сегодня или они принимают наши условия...или они принимают наши условия!
__________________
Люди делятся не на плохих и хороших. Люди делятся на своих и чужих.
Он пил, курил и трандуил!
|