[Ithrilyann]

Нэцтах, спасибо огромное за рассказ!!!

Сообщение от Нэцтах

Ничего не напоминает? )))

Ещё как!

Неспроста это )))))

---------- Сообщение добавлено в 12:21 ---------- Предыдущее сообщение было в 12:19 ----------

И обещанное.

О долге и жертве

начало

Огонь.

Яростное, бушующее, неистовое пламя. Оно ликовало, вздымалось торжествующе, неукротимо рвалось ввысь. Ревело голодным зверем, вонзившим клыки в беззащитную жертву. Терзало долгожданную, щедро доставшуюся добычу, алчно вгрызалось в мёртвую плоть. Пожирало искорёженные, искромсанные, изрубленные тела.

Чёрные столбы дыма медленно поднимались в равнодушное безоблачное небо.

Надругательство.

Кощунство.

Но что ещё они, живые, могли сделать? Как оказать последнюю честь отцам, сыновьям, братьям – чьи лишённые жизни тела распростёрлись под жгучим солнцем, на напоённой их кровью земле? Лишь надеяться, что Создатель не замкнёт двери Чертогов от павших героев, не узнавших погребения в вытесанных в священном камне гробницах. И в милосердии Своём простит их – тех, кто остался жить, и кто до своей собственной смерти обречён нести тяжесть свершённого на плечах…

Мухи. Жирные, блестящие, наглые мухи. От их жужжания дрожал и гудел воздух, густой от испарений крови и смерти. Стервятники кружили чуть выше – выжидающе, уверенно. Хищные твари чуяли внизу поживу, и им было безразлично, кому выклёвывать глаза – мерзкому орку или герою, бесстрашно сражавшемуся в надежде отвоевать Дом. Свирепое солнце, победно взбираясь в небо, пронзало стонущую от боли землю раскалёнными клинками лучей. И запах, тошнотворный, удушливо-липкий, волнами плывущий над грудами тел – от него не спасали даже повязки, наскоро откроенные от одежды, которыми выжившие закрывали почерневшие от горя и копоти лица…

У кого повернётся язык дать этому гордое имя – «победа»?

…Торин крупно вздрогнул, вырываясь из цепких пальцев воспоминаний. Огонь, горевший перед ним, не был пламенем Азанулбизарских костров. Он не ревел яростно, взвиваясь к небу слепящей стеной, а тихо, уютно потрескивал в небольшом очаге, сложенном из гладких округлых камней, лизал проворными язычками берёзовые поленья. Тёплый свет янтарными бликами скользил по стенам, струйки нагретого воздуха, поднимаясь к потолку, колебали многоцветные гобелены, вытканные руками синегорских мастериц.

Король вздохнул, принуждая себя вернуться в настоящее. Воспоминания, эти незваные гости, приходили часто – он привык к ним. Привык, усталый, лежать без сна ночами, вслушиваясь в звучащее в памяти эхо давних битв. Привык, закрывая глаза, видеть образы дорогих павших, в потрескивании пламени и в шёпоте воды слышать их имена. Давно привык к тяжкой ноющей боли в груди.

Позор. Гнев. Предательство. Несовершённая месть – неоплаченный долг перед ушедшими в Чертоги предков. Но важнее, святее и выше – долг перед живыми. Они верят ему. Лишённый дома, униженный, но не вставший на колени народ Дурина. Его народ. Его братья. Его дети. Некогда осиротевшие, но на краю поражения и гибели обретшие нового отца. Научившиеся видеть надежду, спасение, путеводный свет – в нём, в своём молодом короле…

Есть ли на свете то, чего он не смог бы совершить ради них?

Но отчего именно сегодня так сильно, как никогда прежде, давит в груди привычная холодная тяжесть?

Он знал ответ.

…Язычки пламени вздрогнули, трепыхнулись, метнули стайку унёсшихся в дымоход искр. Сильнее заколыхались гобелены, и дверь спальни приоткрылась, пропуская стройную девичью фигурку, закутанную в подбитый мехом плащ.

Сестра.

Войдя, принцесса какое-то время стояла не шевелясь, привыкая к теплу натопленной спальни, чуть вздрагивая от уколов не спешившего покидать тело холода. Лишь зимними звёздами поблёскивали на скрытом тенью капюшона лице глаза. Жилищу изгнанников в Синих Горах, совсем недавно обзаведшемуся слабым подобием домашнего уюта, далеко было до роскоши и удобства потерянных эреборских чертогов. Не тянулись из чрева горы хитроумно проложенные железные трубы, не бежала по ним, усердно журча, поднимающаяся из бьющих в недрах горячих ключей вода. В разгар зимы стены гулких каменных переходов, соединяющих между собой жилые покои, ломкими кружевными цветами разукрашивал иней.

- Холодно, - Дис наконец сбросила плащ, досадливо встряхнув рассыпавшимися волосами.

- Присядь к огню.

Голос брата был тихим и словно выцветшим. Подойдя, Дис опустилась на низкую деревянную скамью у очага. Торин, сидевший рядом, отвернулся, избегая тревожного внимательного взгляда синих глаз. Он молчал, но то, как горбились могучие плечи, как неподвижно лежали на коленях словно утратившие всю свою силу руки, как отражались в безжизненно застывшем взгляде блики огня – говорило красноречивей слов.

- Расскажешь мне? - Дис знала, зачем пришла, и желание Торина отгородиться молчанием не остановило её.

- Что рассказывать, - всё тот же ровный, пугающе бесцветный голос. – Она родовита и добродетельна. Старейшины одобряют. Она будет достойной матерью для наследников Дурина.

Она. Медноволосая, кареглазая красавица Фрея, дочь Нари. Она прибыла несколько дней назад вместе со своим отцом, одним из ближайших советников кузена Даина, и большим караваном, привёзшим на продажу товары из Железных Гор. Прибыла, как было объявлено, желая повидать обычаи чужеземного края и познакомиться с дальней роднёй. Что ж, всё верно – родня была рада встрече, да и обычаи чужедальних земель – вещь, из-за которой девице знатного гномьего рода не зазорно проделать долгий путь. Но королю и старейшинам была ведома и другая причина.

На приветственном пиру – скромном, по силам едва выкарабкавшейся из нищеты общине изгнанников – среди здравиц и пожеланий сытых лет, неиссякаемых драгоценных жил и побеждённых врагов, звучали и похвалы добронравию и мастерству искусницы Фреи. Позже шумное веселье чуть улеглось, и в руках у гостьи появилась изящная резная арфа. Зазвучали нежные переливы позолоченных струн, и грудной бархатный голос, чаруя собравшихся, повёл печальную старинную балладу. Как удивительно совпало, что его красавица-дочь владеет тем же инструментом, что и сам король! – радовался почтенный седобородый Нари, а Фрея смущалась, теребя длинную косу и поглядывая на молодого узбада из-под взблёскивающих драгоценной медью ресниц.

А ещё позже, когда утомлённых гостей проводили в отведённые для ночлега покои, король собрал старейшин в зале совета и сообщил им о своём намерении. Сообщил как о будничном, повседневном, как мог бы сказать о закупках продовольствия на зиму в людских селениях на юге, или о тренировках молодых воинов для службы в сторожевых дозорах на дальних рубежах. Старейшины кивали степенно, оглаживали заплетённые бороды, вполголоса обсуждая только что доверенное им. Соглашались, что укрепление союза с кланом Железных Гор выгодно и разумно, что неустанная забота о благополучии народа – самим Махалом заповеданный долг правителя, и что зиждется это благополучие на крепости королевского рода, на плечах могучих сыновей и внуков, готовых наследовать королю…

Один только Балин, мудрый наставник и старый друг, не принимал участия в обсуждении достоинств будущего союза. Он подошёл с Торину, отрешённо замершему чуть поодаль, скрестив руки на груди, и снизу вверх вперил в него острый взгляд из-под кустистых бровей. «Ты уверен?» - Твёрдый короткий кивок, быстрый взгляд в глаза – и тут же в сторону – «Да».

Балин хотел добавить что-то ещё, уже набрал в грудь воздуха – но, поглядев на плотно сжатые губы узбада, на жёсткий прищур глаз, отступился. Лишь задержал на нём взгляд, вздохнул – не понять, то ли сочувственно, то ли с укором – и отошёл, сокрушённо покачивая седой головой.

Вопрос о женитьбе короля был решён.

А теперь, глубокой ночью, давно отпустив советников и старейшин, он сидел у очага в своих покоях, и жар огня не мог победить холодную пустоту, тисками смыкавшуюся вокруг.

- Брат…

Плечи Торина напряглись, словно в предчувствии удара, и Дис осеклась, закусив губы. Будет трудно. Но что и когда с Торином получалось легко?

- Подумай, брат…

Рука Торина, только что безвольно лежавшая на колене, сомкнулась в кулак.

- О чём думать? Королевскому роду нужен наследник. Времена неспокойные. В любой из стычек я могу погибнуть – что станется тогда с нашим народом? - Сжатый кулак пристукивал по колену, припечатывая каждую фразу. – Всё решено.

- Нет.

Дис обхватила ладонями лицо брата, с силой разворачивая к себе. Провалившиеся, посеревшие щёки, губы, отвыкшие улыбаться, морщинка, кажется, уже навечно залёгшая между бровей. Тоненькой змейкой вьётся в буйной смоляной гриве первая седая прядь. О Махал, так рано!..

- Нет, - когда требовалось, она не хуже брата умела чеканить слова. – Не всё.

Тяжёлый, настороженный взгляд упёрся ей в лицо из-под сведённых в черту бровей. Продолжать говорить, чувствуя на себе этот взгляд, вдруг стало невыносимо трудно. Дис поднялась, прошлась по комнате, остановилась у дальней стены – перед гобеленом, изображающим рассвет над Эребором. Солнце вставало из-за крутого плеча Горы, вспыхивало на лезвиях секир каменных воинов, замерших в вечной почётной страже у ворот, золотило прямые, как мечи, стволы вековых сосен на склонах у колен исполинов. А в бледно-розовом небе над сверкающим ледяным пиком, навсегда застыв в полёте, раскинул крылья ворон – огромный, угольно-чёрный, словно не пожелавший уступить торжествующим лучам рассвета осколок ночи…

Дом… Навеки единственный, навеки потерянный, безумно далёкий и до сердечной боли прекрасный. Стоило ли изгнанникам мучить себя, снова и снова воскрешая его в произведениях своих рук – чтобы тщетной мечтой о несбыточном горела душа? Но как они могли иначе? Кем бы они стали, если бы отринули память?

Дис глубоко, с дрожью вздохнула, удерживая подступившие слёзы. Не время, сейчас – не время. Торин смотрел ей в спину – даже не оборачиваясь, она ощущала его взгляд, как в тренировочном бою ощущаешь упёршееся между лопаток острие копья.

- Наследовать тебе смогут и мои дети, - вот и выговорено то главное, ради чего она начала разговор, и пути назад нет. – Храбрый Брайни, сын Брогги, не опечалится, если я соглашусь назвать его мужем.

Молчание за спиной – тяжелее свинца. Ставшие вдруг бесконечностью мгновения – в ударах сердца. И, наконец, тихое:

- Что? – пока ещё недоумевающее, растерянное.

- Мы с ним ещё не говорили об этом, но я знаю. Я же женщина, - она собралась было лукаво усмехнуться, но вовремя спохватилась. Адресовать усмешку стене перед собой – как глупо. – Мало что он желает сильнее, чем услышать от меня клятвы над святым Огнём.