[Ithrilyann]

О долге и жертве

окончание

Она продолжала говорить, спокойно, убеждённо, нанизывая одну на другую фразы заранее заготовленной, до последнего слова выверенной речи. О смелости и весёлом нраве славного Брайни, которому с одинаковой охотой покоряются и душа самоцветных камней, и благородное искусство битвы, и в боевой пляске нет равных вдохновенному полёту двух певучих клинков. О том, что пусть его род и уступит в знатности их собственному, и даже роду Нари из Железных Гор, но равный брак для них, прямых потомков Дурина – роскошь за пределами возможного. О том, что теперь, когда обескровленной, потерявшей стольких молодых мужчин, отчаянно стремящейся выжить общине так нужны новые семьи и дети – обычными сделались вещи, о которых и помыслить было бы невозможно в благополучные времена. Многие вдовы снова брали себе мужей, и никому, даже самым ревностным блюстителям старинных установлений, не пришло бы в голову осудить их. До того ли сейчас, чтобы меряться древностью рода?

Дис говорила, ткала полотно доводов и убеждающих слов, по-прежнему не глядя на брата – но даже спиной чувствуя, как становится всё плотнее, полнится угрозой молчание. Она знала Торина, знала лучше, чем кто бы то ни было, и ей не нужно было смотреть, чтобы угадать, но вот-вот должно произойти.

И – вот оно! – глухой, отрывистый звук – отброшенная в сторону скамья ударилась о стену. Торин вскочил на ноги. От резкого движения воздуха пригнулись, яростно затанцевали языки огня в очаге. Стремительно приблизившиеся шаги – Дис повернулась, чтобы встретить налетевшую бурю лицом к лицу.

- Зачем?! - броня дала трещину, сквозь неё рванулось на волю обжигающе-синее пламя. Сдавленный болью и бешенством голос зарокотал горной грозой. – Ты ведь не любишь его!

В гневе Торин был страшен, как ураган, но Дис не дрогнула.

- А ты? Ты – любишь?!

Она не вскрикнула, когда железные пальцы клещами вцепились в плечи. В грозовой темноте взгляда неистовствовал огненный шторм:

- Я король! Я выполню свой долг!

Дис резко шагнула назад, вырываясь из схвативших рук. Голос зазвенел закалённой сталью:

- А я – Дис, дочь Траина сына Трора, принцесса Эребора, твоя сестра – если ты забыл об этом. И я знаю о долге не меньше тебя!

Два яростных синих взгляда скрестились, как клинки в поединке. Миг, другой, третий – ни один не желал уступить противнику, не желал отвести глаза.

- Балрог бы побрал твоё упрямство, Торин!.. Почему ты считаешь, что принять помощь другого – это слабость? Быть сильным – не значит одному взвалить всю тяжесть Арды на плечи! Пойми же это наконец!

Она умолкла, переводя дыхание. Торин медленно опустил сжатые в кулаки руки. Когда Дис заговорила снова, её голос звучал тихо и неожиданно мягко – как тёплый дождь после отбушевавшей грозы.

- Почему ты так несправедлив ко мне? У меня тоже есть долг перед нашим народом. И… перед тобой, Торин.

Что-то дрогнуло, меняясь, в лице брата. Он по-прежнему не отводил взгляд, смотрел напряжённо, настойчиво – но уже не гневно.

- Я ведь всё помню. Неужели ты думаешь, что я смогла бы забыть?

О да, она помнила. Унылую вереницу скитальцев под серо-пепельным небом чужбины. Безрадостный путь – из ниоткуда в никуда. Дорогу, в конце которой не ждёт тепло родного дома, не обнимут и не согреют любовью руки друзей и родных. Бархатное платье юной принцессы, превращающееся в нищенские лохмотья. Работу – отнимающую силы, выматывающую тело и душу, день за днём. Руки наследницы королевского рода, стёртые до кровавых волдырей…

Но в горечи поражения и безысходности – кто шёл впереди, всегда впереди, ведя за собой? Кто вдохнул веру в сердца потерявших всё изгнанников? Кто не позволил исчезнуть, рассеяться, смешаться с пылью чужих дорог обездоленному народу? Первым встречал опасность, брался, не прося и не ожидая подмоги, за самую тяжкую ношу, за самый изнуряющий труд? И спрашивал всех суровей – не с других, с себя самого…

Чего это стоило ему – ведал один лишь Создатель. Да и он, часто думала Дис, должно быть, удивлялся несгибаемой силе и стойкости лучшего из своих сыновей.

А спустя время, когда миновала пора самой отчаянной нищеты, и больше не плакали по ночам голодные дети, когда взрослые, возвращаясь с дневной работы, перестали шататься от истощения и усталости – что сделал король и брат? Не о себе позаботился, не новую рубаху купил взамен ветхой, латаной-перелатаной, чудом ещё не рассыпавшейся по ниточке, а – платье и украшения любимой сестре. Эти незатейливые медные заколки Дис берегла свято, хранила, как бесценную памятку, в изготовленной своими руками ониксовой шкатулке, и были они для неё дороже самоцветов, оправленных в серебро…

Торин стоял не двигаясь, потерянно опустив руки. Прерывисто вздохнув, Дис шагнула к нему. Мягкие прохладные ладони принцессы снова обхватили его щёки – ласково, бережно. Наклонили, притягивая к себе.

- Ты… все эти годы ты отдавал всего себя – нам, ты жил ради нас. Я хочу быть достойной тебя. Я… я люблю тебя, Торин. Позволь мне помочь тебе.

Торин смотрел на неё, чувствуя, как от болезненной тёплой горечи сжимается сердце. Маленькая сестрёнка Дис. Несмышлёная девочка, давно ставшая взрослой. Статная, гордая, смелая. Красавица, каких даже в славном роду Дурина рождается немного. Самым тонким резцом Создателя выточенные черты. Тёмные стрелы бровей, дерзкий излом губ, глаза – синие омуты в пушистой тени ресниц. Ямочка на подбородке… Торин помнил – у него была такая же. Когда они были детьми, мама, приходя пожелать спокойной ночи, всегда целовала дважды – в лоб и в эту ямочку, и улыбалась с ласковой гордостью, видя, как похожи они с сестрой… А волосы у Дис были необыкновенные. Гуще и роскошней его собственных, они тяжёлым волнистым плащом укрывали спину и плечи, перевитые сеткой искусно вплетённых одна в другую тонких кос…

«Ты позволишь мне заплетать тебе косы?» - так от века звучало признание в любви у их народа, так в слова облекали желание сплести, сковать мифрилово-прочными узами две обретшие друг друга половинки единой души. И не было на свете юного гнома – даже среди тех, кто, повзрослев, предпочтёт супружеству дело своих рук или воинское мастерство – которому хоть иногда, в тайне от всех, не мечталось бы услышать эти слова, а в груди не щемило бы тревожно и сладко при мысли о пальцах любимой или любимого в волосах… Заплетённые косы связывали так же нерушимо, как клятвы, произнесённые над священным Огнём, и не существовало закона, что отказал бы в праве сделаться супругами двоим, заплетавшим друг другу волосы…

Неужели ты забыла свои мечты, сестра?

Вопрос не прозвучал вслух, но Дис услышала.

- Я мечтаю увидеть, что ты снова улыбаешься, как раньше, - она тоже улыбнулась, пронзительно, с нежностью, и наклонила голову брата ещё ближе, коснувшись лбом его лба.

Торин стоял, закрыв глаза, прижавшись ко лбу сестры, чувствуя, как в попытке удержать стон дрожат закушенные губы, как дыхание болью сдавливает грудь.

- За что? - горло перехватило, голос сорвался на хриплый шёпот. – За что Махал так жестоко подшутил над нами?

Та же горечь искривила в усмешке тонкие губы принцессы. Она поняла, что имел в виду брат.

Полюбить, подумали оба. Испытать это странное, неведомое чудо. Дар, что – по прихоти Создателя? – в наказание? – в насмешку? – даётся лишь однажды. Дождаться, повстречать предназначенного тебе, единственного, кого безошибочно, вопреки всем и всему узнает сердце. Того, кто даже не встреченный, неузнанный, так близок – и так непредставимо далёк…

Кто-нибудь может решить, что это легко?

Тысячей цветных нитей вьются, разбегаются в тёмной плоти породы драгоценные жилы. Причудлив их узор, прихотливы изгибы, необъятна давшая им жизнь громада горы… Или лучше, вспомнив слова мудрых, сравнить с полотном гобеленов, сотканных из поступков и судеб всех когда-либо вступавших под своды Арды – что украшают стены Чертогов, куда каждому предстоит войти в свой час? Велика ли надежда двум – из неисчислимого множества – тоненьким ниточкам повстречаться, сплестись – и согласно бежать дальше бок о бок, творя свою крохотную часть великого узора?

Не больше ли тех, кто заплутал, не сумев распознать путь, не вовремя свернул с верной тропинки, разминулся – и остался один? Неужели кто-то верит, будто у высших Сил не хватает более важных забот, кроме как вести двоих, родившихся у разных краёв мира, к встрече друг с другом? И что сталось бы – давным-давно, ещё много поколений назад – с их народом, если бы каждый проживал жизнь, терпеливо дожидаясь приговором Махала назначенную единственную любовь?

От честного ответа не становилось легче. Да и как могло быть легче, если речь не о постороннем, не о чём-то, что произошло или может произойти когда-нибудь – а о той, что тебе ближе и дороже всего? О сестре, единственном родном существе, которое смерть не смогла отнять у тебя, живом кусочке твоего собственного сердца в чужой груди. О храброй упрямой Дис, готовой отдать тебе своё право на счастье. Забрать частицу твоей ноши, подарить надежду на то, что, может быть, придёт день – и ты услышишь, как долгожданный голос шепчет заветные слова признания, и ощутишь любимые руки в расплетённых волосах…

А хуже всего то, что ты понимаешь: Дис права. И поступает так не только из преданности королю и брату, но и чтобы не потерять уважение к себе самой. Быть достойной своего имени и своего славного рода.

Дис подняла голову, разрывая прикосновение, и снова усмехнулась – без прежней горечи, скорее устало и… почти смиренно, если смирение – подходящее слово для гордой принцессы.

- Не нам осуждать нашего Отца за то, что Он сотворил нас такими, какие мы есть, - сколько взрослой печальной мудрости было в так похожих на его собственные глазах! – Даже если мы не понимаем Его замысла.

Строгий синий взгляд потеплел – как будто солнечный луч упал в сумрачную глубину озера.

- Счастье… Знаешь, я думаю, оно разное. Я выбрала себе своё, - тень улыбки смягчила складку губ. – У тебя будут наследники. И нашему народу не придётся так сильно бояться завтрашнего дня…

Твёрдые широкие ладони опустились ей на плечи, легонько сжали, извиняясь за недавнюю грубость. Синяки останутся от того, первого раза. Почему-то от этой мысли словно маленькой тёплой волной плеснуло внутри. Упрямый, невыносимый, вспыльчивый, такой родной и любимый Торин. В этом он весь. Но если хорошенько постараться, даже на знаменитое Дуриново упрямство найдётся управа. Надо только знать – как.

Дис приподнялась на цыпочки, целуя склонённый, прочерченный резкой, как шрам, так и не разгладившейся морщинкой лоб. Так же приподнявшись, бывало, целовала вытянувшегося не по годам юного Наследника мама – в звенящем молотами и песнями Эреборе, в невозвратно-солнечном прошлом…

- Ложись. Скоро утро, постарайся хотя бы немножко поспать.

Всё ещё хмурясь, Торин кивнул и повернулся к нетронутой постели, развязывая тесёмки на рубахе. Он сомневался, что сумеет уснуть – но это лучше, чем до рассвета сидеть, уставившись в огонь. Порыв дышащего инеем воздуха, влетевший в закрывшуюся за сестрой дверь, оживил притихшее было пламя. Торин лежал, глядя в потолок, следя за постепенно замирающей пляской осколков тени и рыжих пятнышек света, и надеялся, что, если всё же уснёт, не знающие отдыха воспоминания – хотя бы сегодня! – не вползут в его сны удушливой гарью погребальных костров.

***
Пройдёт несколько лет – и в королевских покоях зазвенит серебряными бубенцами детский смех. Топот двух пар маленьких ног частой весёлой дробью наполнит гулкую тишину переходов. Два тёплых тельца прижмутся к нему в колючей темноте зимней ночи, грея лучше самого жаркого очага. Две сонные вихрастые головы – тёмная, как у сестры и у него самого, и пшенично-золотая, как у весельчака Брайни – уютно устроятся на плечах…

И, впервые за долгое, очень долгое время, гномы увидят, как улыбка озаряет – и красит невероятно – суровое лицо узбада, услышат тихий рокочущий смех, вторящий двум мальчишеским голосам. А сам он, понемногу позволяя оттаивать согретому теплом детских ладошек сердцу, научится отдавать прошлому память о смерти и боли, и вспомнит, что означало когда-то давно – быть свободным от населяющих сны жадных языков пламени и хищных чёрных теней.