"Запределье". И вот с чего начать-то? Так много всего, и всё такое разное, что связного текста не получится. Я утратила способность связно выражаться. Я пока так, навскидку, в двух словах… В общем, это всё кино. И всё как в кино. Трагедия, боль, ложь, подмена – всё ради развлечения или выгоды, всё обман, всё маски, всё не то, чем кажется... Сначала раз пять или шесть пересмотрела титры. Рассказывать? Ну ладно.
Чёрно-белое кино, замедленная съёмка мягкая графика серого, тревожные аккорды. Свет, рассеянный в воде, закутанный в облако пара… Там уже на титрах можно умом тронуться. Понятно, что случилось что-то страшное (один протез в воде чего стоит, да и паровоз выглядит очень зловеще). И вот кто-то кричит, растягивая рот, кто-то бежит, летит вниз с моста, раскручиваясь, верёвка… И всё – в замедленной съёмке, изматывающе, мучительно медленно. В одном кадре совместилось вдруг это мучительное движение двух людей, безразлично-обыденные жесты ещё нескольких, как будто ничего не происходит, и совершенно статичные, как на фотографии, фигуры в центе. Тревожные низкие аккорды постепенно превращаются в звучащий сквозь слёзы легкомысленный чуть ли не «чижик-пыжик». Сквозь слёзы… Трагичный видеоряд мешается с абсолютно фантасмагоричными картинами: просто чёрно-белый Сальвадор Дали...
И всё. После этого я уже была готова к чему угодно. И что угодно наступило. Первый разговор с Александрией. Сначала Рой ещё сам по себе, пока вполне так Рой, некая реальная личность, нормальный взрослый человек. Ну да, ему не повезло, но у него ещё есть жизнь, есть уверенность, есть планы. И история для девочки пока отстранённая, она не будет иметь продолжения. Зато есть кадр, в котором эти двое уже совпали, проникли друг в друга, наслоились, стали одним целым.
Второй разговор – совсем другое дело. Это уже личное. Там есть очень личный образ, образ врага. И враг этот становится всеобщим, становится воплощением зла, жестокости и несправедливости. С этой минуты это – личное. Потому что кое-что изменилось, кое-что стало не как раньше. Она предала. И это оказалось уже слишком. Рой ещё выглядит как нормальный взрослый человек, он ещё пытается делать вид, что всего лишь рассказывает сказку маленькой девочке. Как бы со стороны. Но образ отца Александрии – это только маска, она слетает при первой же возможности. Он больше не взрослый. Он тоже ребёнок, мальчишка, натурально, обиженный мальчишка, которого переполняет боль, страх и разочарование. В своей истории он переживает все свои несчастья, там всё предельно просто, чистая эмоция, никаких объяснений, ребёнку их не требуется: всё так, потому что так, а не иначе. Точка. Всё, эти двое живут в одном эмоциональном пространстве, у них одна сказка на двоих.
Однако есть и реальный Рой, который потерял желание жить. Рой, который лжёт и играет на чувствах девочки в своих интересах. Кино. Он играет роль. Всё не так, как кажется. Реальный Рой готов проглотить целый пузырёк таблеток.
Но оказывается, что мальчишка, он же Бандит – нет, не готов. Порождения его души – шаман и Дарвин – обеспокоены. Звучит заклинание, отгоняющее зло, – гугли, гугли… Я позволю себе стащить гифку у
Niolle. «Смерть рядом». – «Рядом?» И этот взгляд. Хочет ли он умереть?
И когда Рой приходит к Александрии, очнувшейся после падения и операции, он такой беспомощный… Она сильная, а он - беспомощный. Он не имеет сил жить, но и умереть не имеет сил. Александрия требует продолжения истории. Истории, где он – благородный Бандит. Но это не так, он не может больше лгать. Он продолжает очень страшно и жестоко. Спасённая принцесса оказывается предательницей. Один за другим умирают герои истории, начиная с обезьянки Уоллеса. Это ужасно. Погибают все, спасая своими жизнями жизни Бандита и его дочери. Погибают другие, но не сам Бандит. И это не престо бессмысленные смерти, все они во имя чего-то, во имя жизни, его жизни. Ненужной и никчёмной жизни лжеца и неудачника, который не может умереть сам, который был готов принести в жертву маленькую девочку, который способен только на то, чтобы дать себя убить…
Кадры сказки и реальности нашинкованы тонкими пластиками, сказочный мир становится кошмаром, и уже нет различия между вымыслом и реальностью: Рой – это Бандит, Бандит – это Рой, Александрия – дочь Бандита. Мужчина и девочка рыдают в кадре… И это не выглядит пошло, слезливо или мелодраматично. Это действительно трагично, чёрт возьми! Он же исповедуется перед ней… Он выступает своим обвинителем. И ждёт приговора. Он не верит в возможность прощения. А она, как собака, которая любит безусловно, просит не убивать Бандита, не умирать самому, потому что любит и ждёт его…
И это отпущение грехов. И прощение. И он не сразу осмеливается принять его. Это слишком большой аванс и слишком большая ответственность. Умереть было бы проще. Но усилие жить – цена за прощение и отпущение. Стон и на секунду – лицом в её постель. Будет трудно, но он справится ради неё и её сказки. «Покажи руки!» – «Видишь?»
И в бездну летит сердце красавицы, оказавшееся безделушкой. И двое выздоравливают вместе, глядя, как мелькают такие нелепые и трогательные чёрно-белые кадры ещё немого кино...
Это удивительный фильм, удивительный… Это эмоциональное пространство, одно на двоих. Оно как… как бабочка. Что-то волшебное, яркое и живое. Хрупкое, нежное, трепещущее. И свободное. И неуловимое. Законченное, совершенное, цельное.
Можно говорить бесконечно не только о каждом эпизоде, но буквально о каждом кадре. Это осязаемая эмоция, сама по себе созданная как произведение искусства. Но это ещё и эстетический шедевр. Это довольно простая история, но она рассказана не словами, а чувствами…
Я смотрела сегодня на работе. Просто поняла вдруг, что надо вот сейчас. А потом я прошла мимо магазина, где обычно плачу за интернет, а платить было надо. А потом засунула проездную карточку метро не в тот турникет. А потом уехала не в ту сторону. А когда стала пересаживаться, чтобы ехать обратно, пропустила поезд: просто забыла в него сесть, забыла, что надо заходить в вагон, когда он останавливается и открывает двери. А потом пришла домой и сразу всё включила снова…
Прошу прощения за сумбур. Наверное, это не всё, наверное, ещё что-то захочется сказать… Но сегодня я на большее, определённо, не способна.