[aliquis]

Ну, я это…Молчать не могу. И думать перестать не могу. Весь день крутила у себя в голове окончание истории Бандита в маске. Со всеми слезами и смертям. Пришла с работы домой и пересмотрела. Да, похоже, это действительно моя любимая часть…

Здесь сказка становится самой жизнью. Не в смысле реальности событий, а в смысле реальности душевных переживаний, когда гибнут одна за другой светлые ипостаси Роя, частички его души, гибнут под обрушившимися на него несчастьями. И с каждой из них постепенно погибает сам Рой, погибает многократно, сражённый несправедливостью и жестокостью мира. Погибает лучшее в нём, чистое и светлое. Погибает прежний благополучный Рой, вернее, он погиб давно, сейчас он просто до конца осознаёт это. Каждая смерть в его истории – это символ. С каждой смертью он опускается всё ниже, к самому дну души. И как он оплакивает эту гибель, этот безжалостный путь вниз! Но у него нет выбора: все они, эти части души, умерли, уже умерли в жизни. И они должны умереть в его истории. Чтобы девочка Александрия тоже поняла это.

Сначала маленький, застенчивый, незаметный Уоллес. Он хотел поймать для своего друга бабочку, редчайшую бабочку, которую они столько искали и которая принесёт другу славу. И совсем неважно, что поймал бабочку на самом деле он, Уоллес. Уоллесу слава не нужна, ему будет достаточно счастья друга… Он погиб, потому что выполнял за друга его работу: он всегда делал за друга всё самое сложное, когда друг не справлялся сам. Он принёс бабочку. Но был неосторожен. И погиб. Рой мог бы погибнуть так, исполняя опасный трюк за другого…

Но и Дарвину не нужна его жизнь без маленькой обезьянки, он готов признать себя мошенником, на весь мир объявить о заслугах Уоллеса, исправить свои ошибки. Если бы Рой погиб на съёмках, разве кто-нибудь известный и богатый, какая-нибудь очередная знаменитость, разве этот кто-то отдал бы должное погибшему? Нет! Но сам Рой так не поступил бы, он не предал бы того, кто погиб за него! Мальчишеский кодекс чести велит разделить участь друга – и Дарвин тоже гибнет, а вместе с ним гибнет идея дружеской верности, её больше нет. Ведь сам Рой, не задумываясь, использовал ту, которая доверяла ему, он предал её доверие, ему было плевать, он хотел своего.

Великолепный отважный Луиджи гибнет, не желая оставаться калекой. Но он гибнет не зря, он жертвует собой, чтобы помочь друзьям. Он смеётся над смертью! Ему не хватило мужества бороться за жизнь, но ему хватило мужества умереть в огне, забрав с собой множество врагов и никому не став обузой. Рой хотел бы так, хотел бы, но он не Луиджи, он так не смог… Он трус.

Шаман лишён своих сил. Это трагическая случайность, но он уже не может ответить ударом на удар. И это, пожалуй, самая страшная смерть в этой истории. Зло торжествует, оно не спешит убивать, оно наслаждается слабостью сломленного противника, оно пытает и мучает, оно упивается тем, как жалок тот, кто был некогда силён и могуч. У птиц больше нет убежища, они беззащитны. Разве не так жизнь поступила и с Роем?! Он лишён своих сил, он жалок и слаб, он больше не может бороться и больше никого не может защитить, он больше никому не нужен, он сдался…

Надёжный, как скала, Ота Бенга легко и просто отдал жизнь, чтобы защитить маленькую девочку. У него хватило сил прожить столько, сколько нужно, чтобы она оказалась в безопасности. И умирая, он лежал на постаменте из стрел, как античный герой, благородный, честный и бескорыстный, и умер с лёгким сердцем, радуясь, что выполнил свой долг… А Рой… Он не способен прикрыть собой от опасности, наоборот, это он хотел чтобы маленькая Александрия рисковала ради него, он лгал ей, полагая, что достоин жертвы, требуя жертвы от того, кто слабее... Он двуличный лжец, подлец и предатель.

И это уже невыносимо больно. Это уже не просто жаление себя и жалобы на жизнь. Здесь гибнет его мужество, его достоинство. Он почти потерял человеческий облик, он почти опустился на самое дно. Эта смерть вызывает мучительный стон. Это пытка – вот так обнажать свою душу, идя через боль и стыд, кромсая себя по живому. Но он уже не может, не имеет права остановиться: хотя бы сейчас он будет честен и получит право умереть, когда Александрия наконец отвернётся от него.

Но с ним ещё осталась воля, стремление к цели, какой бы эта цель ни была – невозмутимый, непоколебимый, молчаливый Индиец. И он уходит мгновенно, не раздумывая, без сожаления, без борьбы, одним уверенным жестом перерезав верёвку: так надо, чтобы отсечь погоню. И тут уже не стон, а болезненно срывающийся крик. Не осталось больше ничего. Это конец. Нет больше Бандита, есть только Рой. И теперь его очередь умереть. И Александрия должна это увидеть, должна это понять и принять.

Взрослый мужчина плачет перед маленькой девочкой. Когда он пришёл сюда, он был пьян и слаб, он плакал от страха и отчаянной жалости к себе. Сейчас, завершая свою исповедь, он плачет, не скрываясь и не сдерживаясь, от стыда и боли. И сам ещё не понимает, что страха больше нет, и что он больше не слаб, раз дошёл до конца. До самого дна. Он ей не отец, он ей совсем чужой, он не станет драться, он не может, не хочет сопротивляться, он хочет умереть, потому что нельзя жить таким. Таким – нельзя. «Он ничтожество, – насмехается Оддиус. – Посмотри на него: он наркоман. Твой отец – трус, никчёмный и бессмысленный». «Ему конец, – убеждает и сам Рой, – потому что Бандит в маске – неудачник. Он и не думал клясться…» – «Ты врёшь!» – «Нет. Он скрестил пальцы. Пустышка, лжец и неудачник. Он умрёт… Его жизнь не имеет смысла».

Вот только она не верит. Она не видит. Она дерётся за него с ним самим. Ей всё равно, что бы он ни говорил. Она только плачет и просит его жить. Его, Бандита… Какая разница. Она просто любит его, просто любит, такого, какой он есть… И в ней всё: любовь, верность, преданность, самопожертвование («Я принесу, я украду пилюли, если нужно. Не убивай его!»)

И у него вдруг хватает и сил, и мужества, и достоинства, и благородства не предать её снова. Здесь, на самом дне, достигнув крайней точки отчаяния, дойдя до предела, он не делает последнего шага. Ради неё. И с его стороны это тоже акт любви и верности. И самоотверженности тоже. Не то застонал, не то всхлипнул, прижал лицо к её подушке – будто принёс клятву, принимая жизнь как обещание ей, как долг перед нею за её безусловную любовь. («Обещаешь? Не скрещивай пальцы!» – «Обещаю». – «Покажи руки». – «Смотри».)

Вот странно. Все погибают просто ужасно, всё плохо, плохо настолько, что с трудом верится, это почти невыносимо тяжело. Но мне всё равно не грустно и не страшно. Всё это по-настоящему трагично. А значит, прекрасно. Это не тяготит и не пугает. Потому что в истинной трагедии нет жестокости, а есть высшая правда и высшая красота. А художник, создавший эту красоту, сумел заключить её в безупречную форму, не уступающую в совершенстве содержанию… А музыка! Нет, настоящая красота не может быть страшной или жестокой. Она приносит лишь очищение и свет. Даже через боль.

Традиционный символ возрождения – птица Феникс, встающая из пепла. Не спорю. Но лично для меня теперь символ возрождения из пепла, из праха, из тьмы, из могилы – заплаканное лицо не очень трезвого молодого мужчины.