[Krakodil]

Так. Чтобы вы не забывали, что Хибара место творческое, принесу-ка я сюда хоть и не в тему, но таки на злобу дня.

сага о предках Бьорндалена

САГА ОБ ЭЙНАРЕ

Жил-был в Дании король, звали его Харальд, а раз фамилиёв королям не полагается, у него было прозвище, вроде кликухи, чтоб от других отличаться, и был он Синезубый. А королевствовал он не только в Дании, но и в Норвегии своего подручного ярла держал, чтоб еще и той державой править, а у норгов тогда в своих королях перерыв случился. Было у этого Харальда много сыновей, и сколько-то из них незаконных. Но и законных хватало. И среди таковых был один, которого звали Эйнар. Не перебивайте! Тогда еще он был Эйнар, это сейчас по-другому. О чем он мечтал? Правильно, как и все королята, он мечтал стать королем, и неплохие виды на трон ему виднелись. Но и без него претендентов хватало, и творились оттого при дворе интриги и происки ужасные. Плюнул на это дело Эйнар, сел на королевский драккар со своими друзьями и поплыл куда глаза глядят. А поскольку глядели они в сторону, родному дому противуположную, приплыл он в Норвегию, в какой-то норвежский фьорд. Пришвартовал Эйнар там свой драккар, сошел на берег и так там и поселился. Вот живет он там с компанией собутыльников, пьют они пиво большими бочками, травят байки неподобные, бьют друг другу морды, чтобы поразмяться, ну и прочие буколические развлечения. А время идет, и становится Эйнару скучновато от такой жизни, душа подвигов просит. Поднимает он своих прихихешников на ноги, и едут они на ближайший тинг, как говорится, на людей посмотреть и себя показать. Заодно узнать, что в мире деется, потому как тогда газет не было за ненадобностью, потому что читать, кроме самых премудрых монахов, никто не умел, а до комиксов и радио еще человек не додумался. И вот слышит Эйнар такову новость из родного дома: прознал на старости лет король Харальд, что есть где-то в Норвегии диковинный олень с золотыми рогами. А может, и просто позолоченными, но тоже невидаль. Вышел король в базарный день на главную площадь, и вещает к народу: "Дошло до меня, что обретается где-то в дальней Норвегии диво дивное – олень златорогий. А нас, граждане, обделила судьба в смысле достопримечательностей до самой крайности! Посмотреть в нашей Дании не на что! Потому и не едут к нам туристы, вот и приходится нам чужие берега грабить, чтоб, значит, экономику нашу датскую поддерживать. Потому, радея о благе Отечества, объявляю: кто доставит мне сюда этого оленя… А если это трудно, то хоть рога от него, мы их тут нашему прикрутим… Так вот, получит все, что только пожелает! Из того, что у меня есть, понятно. И в том даю мое королевское слово и зубом своим синим клянусь!" И щелкает при этом по своему зубу знаменитому, век, мол, свободы не видать. Дело, по всему, серьезное. Кинулся народ на поиски, да только никто того оленя по сию пору не видел, и даже слухов о нем нету.
Эх, думает себе Эйнар, поймать бы его да в Копенгаген доставить. Тогда уж папашка не отвертится, придется ему меня королем после себя назначить.
Возвращаются они назад и продолжают бражничать. И вот понадобилось как-то Эйнару, как говорится, сделать нечто такое, чего вместо него никто сделать не может, выходит, значит, он на двор, а там посреди двора стоит тот самый олень. Тут этот про все свои надобности забывает, вбегает в дом, "Олень златорогий!", кричит. Да ладно тебе, отвечают ему, после третьей-то бочки еще и не такое показывалось. И мамонта, случалось, видывали с бивнями позолоченными. Никакого, короче, доверия к его словам не имеют. "Ах, так!"- говорит тогда Эйнар,- "раз вы все мне не верите, то и сидите здесь, как сидели, а я один пойду оленя поймаю, и будет мне почет и уважение, а вам всем фига!" Хватает он свой лук, надевает лыжи быстрые норвежские, хлопает дверью и бежит за тем оленем по всем норвежским горам и кочкам. И вот наконец догнал Эйнар этого гада увертливого, нацелил в него стрелу и возьми да и промахнись вдребезги! Олень и ухом не повел. Тут Эйнар за другой стрелой лезет, хвать, а стрелы-то и нету! Не взглянул, впопыхах собираючись, что одна только стрела у него с собой. "Что ж,"- думает,- "за скверное мне счастье нонеча выпало!" А олень стоит, наглой рожей ухмыляется, "где тебе,"- говорит,- "деревенщина-необразовщина, меня ловить! Езжай назад, косой алкоголик!", и тому подобными обидными словами его поносит. Оглянулся Эйнар с тоской вокруг, вдруг видит – что-то на кочке зеленеется среди белых снегов. Отпихнул он тогда оленя с дороги, уйди, мол, козел, под ногами не путайся, и к кочке направился. А на кочке сидит лягушка, держит его стрелу и начинает за тую стрелу с ним торговаться и делать ему разные предложения, отчего Эйнар аж в краску вогнался: "И не стыдно тебе, зеленая, мне таковые пакости предлагать?! Я ить даже на самых раскрасивых знатных датчанках и норвежках жениться отказывался! А ты ж, со всех сторон глядя, лягуха скользкая и мне никаким макаром неподходяща!" Тут лягушка обижается: "я, между прочим, тоже не хухры-мухры, и не просто так тут посажена, и родственники у меня не жабы болотные! Я еще познатней тебя, принца датского, буду! Я, говорит, натурально, есть дочь итальянского герцога, чародеем злодейски в лягушку превращенная и из моей распрекрасной Италии в эту дальнюю распердяевку заброшенная. А после свадьбы опять в человеческий облик вернуться должна, как сказано." "А ну как наврал твой чародей? Или ты мне ноне тут арапа заправляешь? Женюсь, а потом все обчество надо мной надсмехаться будет." "Да ежели бы не така судьбинушка моя горькая, рази б я тут с тобой рассусоливала?! Я б кого и получше нашла." И торгуются они вот эдаким маниром два дня, а олень стоит, ржет и копытом факи показывает. Надоело лягушке с ним препираться, "ну как хочешь,"- говорит она на третий день,- "сейчас я твою стрелу последнюю вообще сломаю, а ты и дальше, как дурак, за оленем бегай!" Подумал тут Эйнар, ладно, говорит, черт с тобой, женюсь. А надобно сказать, что в Норвегии были они все в те поры поганые язычники, и как женились, так и назад разжениться могли с легкостью. Вот он такой план и возымел в голове. А лягушка ему отдает стрелу и говорит: "поклянись мне сей же момент своим словом прынцевым, что женишься не иначе, как по християнскому обряду." "Клянусь,"- отвечает ей Эйнар поспешно,- "хоть по папуасскому женюсь, только давай стрелу быстрее, а то олень, видя такое дело, уже отсюда наладился." И уложил-таки Эйнар того оленя, и поволокли они его с лягушкой домой. А там уже весна настала, садится он в драккар с рогами золотыми и лягушкой неотвязчивой и рулит к себе домой в родимую Данию. И показываются уже знакомые берега, и чует уже Эйнар корону датскую на своей головушке… Высадились они в славном городе Копенгагене и бегут со всех ног в королевский дворец. По дороге только быстренько в церковь заскочили, обряд справить, а после того он лягушку назад на корабль спровадил, превращайся, говорит, в тишине и покое, а то напугаешь ишшо престарелого мово родителя своим видом неподобным. И вот входит это Эйнар гордо под отчий кров, предстает пред батюшкины очи, выняет из рюкзака рога золотые оленьи и говорит: "Принес я тебе, батя, искомые рога, так что сполняй свое слово королевское. Хочу, чтоб был я датским королем после тебя." Вздохнул тут Харальд Синезуб печально и отвечает ему: "Опоздал ты, сынок. Что другое попроси – все тебе отдам. Хоть бы даже и зуб, копирайт мой, захоти, сей же час получишь…" "Да на черта он мне?! Нешто я людоед али археолог какой, чтоб мне зубы человечьи собирать?"- говорит Эйнар родителю своему непочтительно. Меняет тут Харальд грустную мину на злую: "Это кто ж тебя, сопляка, научил старших перебивать?! Ты, моряк, слишком долго плавал! Годы мои уже преклонные, и решил я позавчера, что пора преемника назначить. Подумал я думу, и назначил свово сына, твово брата Свена Синюю Бороду, и пред всем честным народом помазюкал, и наследником объявил, так что назад разделать мне уже никак не можно, потому как слово королевское – это тебе не ночной горшок, чтоб его туда-сюда таскать." Тут и уразумел Эйнар, что не торговался бы он с лягушкой – как раз вовремя бы поспел, и не обошел бы его этот паразит на самом финише. Ругнулся Эйнар в сердцах так, что ажно белый день затмился, но унынию не поддался, погоди, мол, Свен, ужо попомнишь ты у меня, а если сам не успею, то и внукам, и правнукам накажу. "Уж если с датской короной,"- говорит,- "облом вышел, то нельзя ли меня, папочка, хоть норвежским королем назначить?" "И того не можно,"- отвечает король,- "ибо есть предание древнее, что норвежским королем могет быть только потомок Харальда Прекрасноволосого, а он к нам никаким боком не относится, даже и нашему забору двоюродным плетнем не доводится." Не отступает Эйнар: "А может,"- говорит,- "нам родословие где-нить подчистить?" "Моя родословная,"- отвечает папаша,- "давно уже подчищена до невозможности, и к самим древним богам восходит, и на какого-то там Волосатого я ее менять не намерен, и не проси даже! А тебе пачпорт подчищать – это значит, мне на все Европы рогоносцем выставляться, и на это я тоже пойтить несогласный. Так что, сынок, проси себе злата-серебра или хочешь, я тебя самым главным ярлом сделаю, а? Сей же секунд велю о том тебе ярлык изготовить…" Не дослушал его Эйнар, повернулся на каблуках и вышел вон, подавись, мол, ярлыком своим, старый жмот! Ни короны, ни славы, только все остальные королята пальцем показывают, да еще и жена, хоть и стала в человечий облик, а по натуре так жабой и осталась. Кинулся Эйнар было назад разженяться, ан не тут-то было, не разобрался он второпях, что в християнстве это вещь невозможная. И напился он в тот же вечер с горя от того, что растоптали безжалостно самую его мечту хрустальную заветную – стать королем, и теперь ему хоть камень на шею, да в воду.
Но утро вечера мудренее. Проспался Эйнар, похмелился и крепко призадумался. Раз нету на земле правды, будет он теперь кривдой своего добиваться. "Провались она, эта Дания!"- так и сказал в сердцах, за борт плюнув. Так с тех пор Дания в море медленно и погружается, и ой много ее уже на дно опустилось! Снарядился он снова в дорогу, сел в драккар со своей ватагой и отплыл в море промышлять грабежом и разбоем, и сделался знаменитым берсерком. Долго шлялся он по чужим странам, назад раскрестился, потом снова крестился, женился не раз, были у него дети законные и незаконные, и от той лягушки тоже были. И вел он вот эдакий одиозный образ жизни, грабил всех направо и налево, а егда не удавалось ни ограбить, ни морду набить, считал такой день потерянным и предавался тогда пиянству и разврату… И явился ему во сне Один и сказал: "Дык до каких же это пор я буду твою такую-растакую беспутную задницу уносить из всяких передряг? Разве не понял ты, остолоп тупорылый, что на роду тебе написано быть королем Норвегии?! И хоть на пупе извертись, а чтоб стал им! И помогать я тебе в том не буду, потому что таковые вещи даром никому не даются, но и мешать не стану. Но вот те крест святой истинный, что если не станешь ты королем, утоплю тебя саморучно в бочке прокисшего пива! Потому как я за тебя уже со всеми боженятами об заклад побился! А чтоб ты сумлений не возымел касаемо сурьезности моих слов, то вот тебе от меня в лобешник!" Обругал тут Один Эйнара еще раз во всех святых и апостолов, треснул ему в лоб, да и сгинул. Вскочил Эйнар, как ужаленный, и точно, на лбу шишка агромадная нарисовалась, а на ей посредине молния, значит, отпечаталась. Значит, и впрямь самонаиглавнейший Один ему явился, а не спьяну об угол приложился. Взялся тут Эйнар за ум. Купил на базаре у заезжего грека свидетельство о рождении новое, вписал, химический карандаш послюнивши, своим корявым почерком туда других людей, нужных, благо они к тем порам уже давно в гробах лежали. Имя свое тоже поменял и стал Олавом, сыном Трюггви, а фотографии в тое время в пачпорты не лепили, а токмо словесно персону обозначали. Заодно и дату рождения подчистил, и в резюме своем биографию переписал, трудное детство себе добавивши. И был он теперича по всем своим тугаментам не принцем датским, а правнуком Харальда Прекрасноволосого, хоть сейчас на трон. В Дании о нем все забыли, в Норвегии тоже особо не знал никто, а друзья-приятели помалкивали, чуя, что дело большими деньгами пахнет. А тут норвежский ярл-прихихешник, натурально, дал дуба, и стало быть, вакансия образовалась. И стал-таки Олав-Эйнар через положенное время королем Норвегии (а не приходило ему в голову, что не надо было греха на душу брать, документы подделывая, а просто голову помыть), справил себе королевскую мантию с мышами, и правил, сколько ему было отпущено. Но нрава своего воинственного не утратил, и ввязался-таки в авантюру: уговорил его братец, датский король, который к тем порам тоже решил родословие подчистить, но имя не удалось поменять, так хоть прозвище поменял и стал Вилобородым, воевать землю аглицкую. Тут-то везение Эйнара кончилось, потому как стал его брат еще и аглицким королем, хоть и на полтора месяца только, а Эйнару пришел в бою конец, не мытьем, так катаньем все ж таки подвелся он под монастырь, такова вышла, видать, его планида. А умирая, было ему озарение и наказал он передать своим потомкам, в особенности тем, кто носит имя Эйнар, что на роду написано им жить беспокойно. И если хотят они королями сделаться поскорее, надлежит им стрелять метко, на последнюю стрелу не надеясь, а то иные промахи дорого обходятся. И надлежит им быть пеной увешанными берсерками в сражениях. И чтоб сторонились они женитьбы, сколько возможно, в особенности на итальянках. И если будут его потомки этого пророчества слушаться, будут им от того всяческие блага, и преуспеют они весьма много, потому что если б он сам знал все это заранее, то вся жизня его не в пример лучшей была бы. Но с тех пор немало воды утекло, и позабылось это пророчество, и потомки его не слушались. И был превращен на время дальний потомок Эйнара и той лягушки тоже в лягушку для того, чтобы вспомнить, что пращур наказывал, и получить для дальнейшей жизни наставления, чем и воспользовался, для себя с большой выгодой.