[Nurladiel]

Продолжение? Ловите!

– Лин? Я не хотела, чтобы ты его убивал… Он очень нас испугался… Я не знаю, почему… Впрочем, теперь… все равно поздно…– Инэ говорила нараспев, но очень тихо, переливчатый голос тускнел и становился все слабее. Лаэ прижался к берёзе, словно перепуганный затравленный зверёк, и неотрывно смотрел на Лина, словно тот мог разбудить его и успокоить. Лин глухо застонал про себя…
– Лин? Что случилось?– Инэ непонимающим взглядом обвела поляну.– Где… краски… Лин?.. Отчего все такое… бесцветное?.. Лаэ?.. Маленький… мой, Лаэ…
Она попыталась подняться, но не смогла и осела на руки подхватившего ее Линдира. А потом нахлынула тьма, и она потеряла сознание.
Лаэ и Лин, несший Инэ на руках, добрались до дворца, когда Солнце клонилось к закату. Лаэ за всю дорогу не проронил ни словечка, упрямо стараясь не отставать от торопившегося Линдира, а последнему приходилось изо всех сил сдерживать шаг. Алые блики вечерних солнечных лучей лежали на листьях, когда они вошли под дворцовые своды.
Трандуил встретил их почти у дверей.
– Ваше Величество, я… Я опоздал. Тот, кто это сделал, уже никогда не поднимет лук, но… ей плохо. Она говорила, что мир стал серым, и даже не смогла встать на ноги. Я нес её всю дорогу, я не стал убирать стрелу, но я чувствую– ей всё хуже и хуже. Рана не может быть настолько серьезной, кровь почти не сочилась…
Трандуил положил ладонь на лоб Инэ и на миг замер. Горькая складка зазмеилась у рта, и он устало посмотрел на менестреля:
– Это яд, Лин. Я давно не сталкивался с таким. Пойдем– может быть, мы ещё сумеем что-то исправить…– Король повернулся к Лаэ– Пойдем, малыш. Маме плохо…– Лис осёкся на полуслове: на него смотрели совершенно взрослые глаза его маленького внука.
– Деда… Мама ведь будет жить, правда? Я не хочу без неё.
– Я надеюсь, малыш. Я очень на это надеюсь…
Инэ отнесли в её комнату, и Трандуил долго колдовал над раной– стрелу осторожно убрали, плечо промыли отваром трав и перевязали белой тканью. Потом король что-то долго и тягуче говорил на квэнья и странном незнакомом языке.
Лин все это время сидел рядом, а когда король прошептал: «Давай, девочка. Теперь только ты. Надо жить, маленькая, надо жить…», с тяжелым сердцем вышел из комнаты и молча ушёл в лес. Он видел, как Лаэ забрался на кровать и лег рядом с Инэ, прижавшись к её руке и что-то тихо шепча– только очень прислушавшись, среди непонятных слов можно было уловить слово «мама», которое все повторялось и повторялось. Он чувствовал боль Трандуила и Лаэ, и от этого его собственная становилась совсем невыносимой.
Ночью она заметалась в бреду. Лицо лихорадочно горело, шелковистые волосы расплелись и спутались. Она звала Ласа, просила у него прощения за то, что опоздала на пристань, просила птиц взять её с собой в Валинор, звала Лаэ, Трандуила, просила Лина не убивать того человека… Король не отходил от неё ни на миг, а Лаэ только молча лежал рядом, стараясь не выпускать её руку из своих пальчиков…

А Леголасу в тот день впервые приснился его сон…
Где-то под сердцем в плотный тугой комок свернулась боль. Днем он пытался не слышать ее, но– сам от себя в тайне– ждал ночи, надеясь, что сон прояснится. А ночью не мог дождаться утра– чтобы больше его не видеть.
Вокруг города горели леса– серо-белесое душное марево глухим безветренным покрывалом застило взгляд, мешало дышать. Лас долго ежился от едкого тяжелого запаха, с трудом заставляя себя делать каждый вдох. И горечь дыми вторила горечи мыслей– он словно бился о неведомую преграду, пытаясь понять– и не мог даже разглядеть, что там. Не единожды он пытался раздвинуть туманные границы миров, чтобы вернуться. Но снова и снова его ждало разочарование– воздух продолжал пахнуть дымом, и все так же продолжали гореть леса чужого и ставшего вдруг враждебным мира…

Прошло два дня, но Инэ не становилось легче. Она перестала бредить, а в сознание так и не приходила. Ни Лаэ, ни Трандуил почти не отходили от нее. Король делал все возможное и невозможное, но этого было мало. Инэ истончалась, таяла– тонкие пальцы, казалось, стали совсем прозрачными. Она словно спала– но сон был тяжел, а пробуждение неблизко. Усталость и печаль на юном лице…
А спустя еще несколько дней Лихолесье загорелось– огонь пришел с запада, со стороны, где Лин оставил лежать того человека. Сизые ленты дыма змеями поползли по моховым подушкам, и эльфы слышали тяжкие стоны умирающих вековых деревьев. Они старались потушить пожар, но вспыхивали новые и новые очажки, и даже во дворце короля ощущался пока еще легкий привкус гари…
Лин сидел на полу возле комнаты Инэ, навалившись на стену и чуть запрокинув голову. Бесшумно отворилась дверь, и оттуда вышел устало ссутулившийся король.
– Лин?
– Лихолесье горит, Ваше величество. Мы не можем справиться с огнем.– Он грустно усмехнулся.– Эльфы не могут справиться с пожаром в своем Лесу! Куда это годится? А беды все так же не ходят поодиночке…– Он ударил кулаком по стене– Я должен был успеть, должен был успеть… Всего лишь пара минут. Я помню, как она смеялась, как летела навстречу Ласу, когда он возвращался, помню, как переживала и радовалась из-за Лаэ. А сейчас она лежит… там… печальная и уже почти совсем нездешняя. И Ласа нет, и я ничего не могу с этим поделать. Да и Лаэ… О Элберет, ведь если она уйдет– он тоже не останется здесь, он пойдет за ней…
– Встань, Лин. Так ты ей ничем не поможешь. Пойдем, взглянем, что творится вокруг.
Линдир и Трандуил поднимались вверх, по той лестнице, что вела к смотровым окошкам в самой высокой башенке дворца.
– Лин, ты обратил внимание, что оперение стрелы было черным? Как же быстро люди забыли, что значит этот цвет… Такой яд когда-то использовали хородримцы– он убивает и эльфов, и людей. Я давно с ним не сталкивался– и вот он снова покрывает наконечники стрел тех, кого мы защищали от орков и прочих исчадий Моргота. Много веков я наблюдаю за людьми, Лин. И все еще удивляюсь их вероломству и краткой памяти…– Король невесело усмехнулся.
Они наконец дошли до окошек, и на лицо Трандуила легла тень… Весь Лес на западе был окутан дымом. Его слоистые волны поглощали все новые и новые деревья, неумолимо приближаясь к дворцу…
Минула еще не одна неделя, но ничего не менялось. Трандуил продолжал выхаживать Инэ, и надежда таяла.
Но однажды душные горячие сумерки осветила молния, и тяжелые тучи заклубились над Лесом– пришла гроза, какой Лихолесье не видало давно. Крупные тяжелые капли западали на рано пожелтевшие листья и бурую от зноя и дыма траву– сначала изредка, потом все чаще и чаще. А потом на Лес обрушилась с неба лавина воды, смывая пыль и гарь, гася пламя и оставляя на земле частички гари, висевшие в воздухе. Но одним ливнем дело не обошлось– тучи принесли с собой град, и ледяные горошины стучали по окнам дворца и древним стволам, прыгали прозрачными камешками. Гроза продолжалась всю ночь, а утром в половину неба раскинулась двойная радуга, и в воздухе пахло прохладной свежестью. Старый Лес, словно ребенок, радовался дождю– пламя больше его не терзало, и крохотные капельки влаги дрожали на его листьях драгоценными самоцветами. В тот день даже Инэ словно бы отпустила ее печаль. Лаэ очень похудел за эти недели– казалось, он тает вместе с матерью. Он почти не плакал, только в самом начале, и мало кто из эльфов мог выдержать его усталый сосредоточенный взгляд.
Чистый прозрачный воздух лился во дворцовые покои сквозь распахнутые окна, и через несколько дней король, собственноручно лечащий Инэ, ощутил слабый, едва заметный отклик, и с души его упал тяжкий груз неожиданно пришедшей беды– Инэ будет жить, Инэ начала выздоравливать! Пройдет еще немало временя, прежде чем болезнь останется в прошлом, но теперь уже не оставалось сомнений– эта девочка, подарившая ему внука и ставшая дочерью, будет жить еще долгие годы…
Король улыбнулся, поцеловал Лаэ, который все понял без слов, велел позвать Линдира и пошел в кабинет– кое-какие дела требовали немедленного решения, он уже и так основательно затянул с ними.
А Лихолесский дворец словно посветлел от этого известия…