[KrokoBill]

Перечитала ЗФБ, обнаружила дивные и ранее пропущенные размышления о Толкине, Питере Джексоне и всяких там вторичных реальностях
"Кто увидит белый корабль?"
оно не очень большое, поэтому пощу целиком

Когда речь идет об экранизациях великих книг... смотрите-ка, ворд не знает такого слова и предлагает мне взамен "канонизацию" — прекрасное совпадение, вроде той истории, когда Питер Джексон пытался понять, нужно ли ему закладывать дом для покупки красильного завода под студию, и обнаружил в пыльном кафетерии этого завода забытого кем-то «Властелина колец»... Так вот, когда речь идет об экранизациях великих книг, вокруг этого поднимается буря. И вот одни уже поют осанну, другие посыпают голову пеплом и удаляются в леса для истинно праведной ролевки, а третьи ударяются в атеизм и объявляют божий промысел фансервисом. В случае с Толкином и Джексоном это было почти величественно: до сих пор помнятся мне несколько сюжетов в новостях Первого и Второго каналов в дни выхода "Двух крепостей". Они рассказывали, как велико было удивление и возмущение людей по всему миру, увидевших осаду Хельмовой пади, и цитировали аналогичные сюжеты на телеканалах по всему миру. Когда еще несовпадение между книгой и фильмом становилось поводом для новостей?

Никогда. Даже «Последнее искушение Христа» не настолько чистый пример.

Жил на свете человек, который обожал слова. «Вот искусство, для которого воистину жизнь недостаточно длинна: созидание воображаемых языков, причем сугубо или в основном с целью порадовать или развлечь самого создателя или возможного критика, если таковой появится». Через восемь лет он написал «Хоббита». Через двенадцать — создал собственный мир из хаоса европейских легенд, отделил эльфов от орков, а людей от хоббитов и всякому в этом мире дал свое название. И увидели все, что это хорошо, и неповторимо, и уникально — все, кроме Нобелевского комитета. "Эти книги никак нельзя назвать литературой высшего класса", — сказали они, обратив свой взор на Югославию. «Хха!» — вздохнул мир где-то над Новой Зеландией, и в тот же год там родился еще один ребенок из тысяч. Человек, любивший слова, умер. Дух носился над полянами хиппи и лесами ролевиков. И ждал.

Вы можете сказать, что этот мир не нуждался в воплощении, поскольку был уже отпечатан в сердцах и умах. Это и в самом деле так; в конце концов, никто больше не умудрился, создавая героический эпос — создать вселенную. Я думаю, это потому, что никто не следовал каноническим путем — от Слова. Странно объяснять популярность Толкина эскапизмом; Нарния очень интересный мирок, но Клайву Льюису не приходило в голову придумывать язык для тамошних бобров и уж тем более слагать на нем стихи. Все живое дышит и говорит, и имеет место под солнцем. Вот карты и песни, вот плита, на которой написано «Берен и Лютиэнь»... вот туман — и не из Серой ли он Гавани? И когда он рассеется, что явится из него — не пятиэтажка ли и футбольная коробка, и не придется ли зажмуриться и сбежать в лес, чтобы снова услышать дыхание тумана и услышать речь на странном языке?

Жил на свете мальчишка, который обожал движение и лица. «Я помню, как выписывал себе по почте 8-минутные ролики со сценами из фильмов Рэя Харрихаузена на восьмимиллиметровой пленке, рекламируемые на обложке журнала «Знаменитые монстры мира кино». Все тогда шло по морю; авиапочты не было, и ролики доходили до меня буквально через полгода». Через восемь лет он испортил духовку матери — пек там маски для своего игрового фильма. Через восемнадцать — запустил короткопалую руку между реальностью и реальностью и ухватил за хвост невоплотимое, неуловимое. И поволок наружу через грань толщиной с легкую пленку.

Вы можете сказать, что он вытащил что-то не совсем то. Слишком яркое, слишком громоздкое, слишком эмоциональное, слишком сексуальное... слишком другое. Я думаю, это потому, что он следовал каноническим путем — от зачатия и рождения. Странно объяснять красоту героев только фансервисом, любовные линии — только происками продюсеров. Вот бледная тень Арвен из воспоминаний Арагорна обретает пухлые губы и нежные руки — и становится женщиной-квестом, домом, который недостижим, но ради которого только и можно сражаться. Вот тринадцать коротышек снимают разноцветные капюшоны — и под каждым оказывается собственное лицо, полное надежды. Вот эльфы приходят к людям оборонять Хельмову падь, вот яркая рыжая эльфийка склоняется над слишком молодым и симпатичным гномом — морок, мираж, этого не было! Но беда ли, что забыты майар — если помнится, ради чего стоит умирать? Беда ли, что Толкин не писал и не мог написать Тауриэль — если та же правда невозможной любви смотрит из ее глаз? Любви, которой дано случиться и не дано воплотиться, потому что "отказаться от бессмертия" иногда значит пойти в битву.

Поймай дух и дай ему тело — останется ли дух тем, чем был? Оставь дух неприкосновенным за туманной пеленой Серой Гавани — не станет ли он неподвижным в своем бессмертии? Человек, который любил слова, умер, мальчик, который любил движение, вырос, мир изменился и мир воплотился, войдя кораблем в Серую Гавань из-за туманов Валинора.

Man tiruva fa'na kirya,
wilwarin wilwa,
e"ar-kelumassen
ra'mainen elvie",
ea"r falastala,
winga hla'pula,
ra'mar sisi'lala,
ka'le fifi'rula?

Кто будет смотреть на белый корабль,
бабочку, бьющую
в кипении морей
крыльями, подобными звездам,
на бурлящее море,
на летящую пену,
на сияющие крылья,
на умирающий свет?

Прекрасно лицо вечного короля эльфов. Прекрасна корона из веток и осенних листьев на его голове.