[aliquis]

Лёля, ты говорила что-то об отчёте о походе на "Кориолан" объёмом в две страницы? Если бы!

Часть первая. общего характера.

И вот случился «Кориолан». Я люблю классический театр. И, несмотря на отсутствие традиционных кулис, декораций и костюмов это таки был классический театр. А декорации и костюмы… Ну, стулья, лестница, стена, ботинки, жилетки и платья – они запросто становились тем, чем надо, попадая в созданное актёрами эмоциональное пространство. Объективная реальность театральной сцены преображалась в художественную реальность шекспировской трагедии не за счёт костюмов и декораций, имитации места и времени, а за счёт, собственно, трагедии, не сыгранной – созданной актёрами. Это было по-настоящему здорово.

Мне понравились буквально все. Искренний и доблестный Коминий – патриций, друг, воин, чистейший bonus vir, достойный муж без страха и упрёка. Жена-голубка, вот она такая – прелестная молчальница. Она просто любит и жалеет, боится за него, ждёт. И хочет не того, чтобы он вернулся с победой и славой, а чтобы просто вернулся. Хорошая. Авфидий – враг. Всегда враг. У меня от него мурашки. Возникла ассоциация с огромным мощным змеем, холодным, скользким, медленно сжимающим кольца вокруг жертвы. Жесток, коварен, терпелив. Сцена в доме Авфидия великолепна! Бесстрашный, благородный, бесхитростный лев и лицемерный, умеющий выждать удав. У прямодушного льва не было шансов…

Менений прекрасен. Жилетка, бог мой, жилетка! Он так её носит, что она становится синонимом умного, но безобиднейшего и добрейшего пожилого сенатора. Как он это сделал? И любит Кориолана, и признаёт свою мягкотелость, не смог спасти его, не смог спасти Рим… А когда впервые видит богоподобного бесстрастного идола, стоящего во главе вражеского войска, знает только, что это его любимый друг и сын – и у него лицо внезапно очень счастливого, но очень старого, измученного горем человека. И плачет, коленопреклонённый, умоляя простить Рим – но вымаливает прощение своих грехов, собственных слабости и малодушия. И в силу доброты своей не может поверить, что покаяние его осталось без ответа. И вмиг напуган. И убит, раздавлен потерей того, прежнего, которого так любил… А бесстрастный идол изо всех сил пытается подавить, спрятать мечущегося в нём затравленного зверя. А зверь уходить не хочет, бьётся в глазах, страдает, рвётся наружу. Но идол сильнее…

И есть ещё народ. Плебс. Чернь. Без разума и воли. Нечто ужасающее в своих сиюминутных реакциях, живущее не инстинктами даже, а рефлексами. Любим тот, кто ласкает и тешит самолюбие, ненавистен тот, кто этого не делает. «Марций свершает подвиги не ради Рима, а ради своей спеси!» – кричит народ – но превыше подвига ставит безоговорочное удовлетворение собственной плебейской спеси. И добивается этого с детской бездумной жестокостью. Ни следа мысли, только мгновенные реакции на раздражители. Кай Марций говорит Бруту: «…А твой народ и я люблю – насколько стоит он того». Насколько стоит. Для Марция – настолько, насколько он видит пользу от плебеев в боях. А сколько стоит в глазах народа Марций, лучший воин, защитник Рима? Нисколько. Потому что собственные обиды и удовольствия – важнее. Народ – очень страшный персонаж. Биомасса, требующая удовлетворения потребностей, не знающая ни благодарности, ни совести, ни жалости, ни чести, понимающая и принимающая лишь превосходящую силу. Те, «кто не способен властвовать, но власти не признаёт».

 

Продолжение следует.