[aliquis]

Продолжая разговор о просмотренном в воскресенье "Кориолане"...

Кориолан. В начале это дух войны, рождённый для боя, живущий боем. О, в битве он – в своей стихии, неукротимый и воинственный дух. Под Кориолами, залитый кровью, поднимающий на штурм своих воинов – он грозен, страшен и прекрасен, как неистовый Ахилл, он возвышается над простыми смертными титаном воли, колоссом духа, божеством доблести и бесстрашия. Ему нельзя жить в мирное время! В мирное время нужно уметь притворяться, здесь не подходят простые законы сражений. В мирное время никому не нужен бог войны. И народ готов отдать ему голоса, но не за его подвиги – кто помнит о них? это было давно и неправда, – а только за забаву, за возможность увидеть строптивца униженным, за удовлетворение плебейского гонора, за безропотное и усердное чесание за ухом и по пузу. Это вполне абсурдно. Слушайте, это совершенно жуткая сцена. В рубище кривляться перед толпой черни… Как он ломает себя по живому! С мясом содрать присохшую к ранам рубаху, рычать сквозь стиснутые намертво зубы и забывать дышать от боли, от холодной воды в свежих ранах – это так просто. Кровавый душ – это привычная боль, она разрывает тело, не душу. А тут… И он как-то выдержал. Конечно, не ради консульства – он десяток раз был готов от него отказаться. Это жертва ради тех, кто оказал ему доверие в сенате, избрав единогласно, жертва ради друзей, верящих в него, ради матери, возлагающей на него надежды. Но только жертва оказалась напрасной. И губительной.

Вот тут параллелей – воз и маленькая тележка. О спеси я уже говорила. Плебс обвиняет в спеси Кориолана. Но что, если не спесь, есть упрямое желание толпы видеть унижение перед нею гордого патриция в отместку за его недостаток, невзирая ни на какие его достоинства? «Вы, конечно, знаете, почему я здесь стою». «Знаем, знаем. А все-таки ответь, что же тебя сюда привело?»

Кориолан говорит, о том, что сделанная когда-то первая уступка черни породила «непослушанье и мятеж на гибель государству». Толпа, почувствовавшая свою силу и власть, не остановится уже в стремлении удовлетворять свои желания.

…Унизили мы сами
Свою же власть и побудили чернь
Почесть за трусость наше снисхожденье.
Оно взломает скоро дверь сената,
И вороны туда ворвутся стаей
И заклюют орлов.

И так же уступка, на которую пошёл он сам, стала началом его конца. Толпа уже не может остановиться в удовлетворении своих амбиций – уничтожить, казалось, недосягаемое божество. Ни здравого смысла, ни заслуг, ни ран, ни подвигов – не существует ничего, кроме уязвлённого самолюбия плебеев. Очень яркая картина гибели, человека ли, государства ли, от рук вошедшей в раж бездумной черни. Он в своей мести тоже пошёл до конца. Почти до конца: он всё же сумел остановиться. Ценой собственной жизни.

А ещё он остался совершенно один на этом своём пути: так или иначе от него отреклись все, он не получил никакой помощи, кроме сочувствия. Никто не поддержал его в сенате, никто не принял его принципов и идеалов, никто не встал на его сторону, когда он хотел остаться собой. Наоборот, и друзья, и мать – и тоже каждый из-за своих амбиций – дважды уговорили его отречься от себя, от своей сущности: тот, кого нарекли Кориоланом, был не нужен и неудобен даже им, они хотели бы, чтобы он смог стать не собой, играя по чуждым ему правилам, подстраиваясь под не свою жизнь. И он ответил им в последствии тем же – отрёкся от них, когда переполнилась чаша терпения. Пусть это довольно условно, но всё же и такую параллель можно провести.
 

И это ещё не всё.