[Victoria]

Инь, поздравляю тебя с Днем Рождения! ..... поздно, но так получилось.

Сирень.

Вечерело. Наступало то краткое время дня, которое можно поймать и остановить взглядом и памятью, только если специально вглядываться и настроить себя на встречу с ним как настраивают скрипку перед концертом. Только иногда, очень редко получается окунуться в него случайно... вот художник берет кисть .Опускает её в синюю краску. Раз, и вы уже головой в этой минуте, в этом мгновение вечера. Краски еще не гаснут , но перестают так резко и непреодолимо отличаться одна от другой, как на рисунке ребенка отличается край неба от края земли, разделенные жирной черной полосой горизонта. проведенной по середине листа. Синий бархатный свет неба, серебрящийся белый , черный цвет стволов и веток. переставший притворяться коричневым, розоватый румянец неоткрытых бутонов - все это, объединенное светом восходящей луны. начинает звучать одной, плавно разворачивающейся мелодией, говоря : " Смотри ! День отгорел, он был ярок и суетлив. Радостен и печален... и что бы он не дал твоему сердцу, он закончился! теперь пришло мое время, нужно только немного сосредоточится, отпустить от себя день, и я подарю тебе все сказки весеннего вечера, все его ожидания, все волнения в крови и сладость от предвкушения неведомого счастья....Смотри! Слушай...." В этот самый час в саду в том углу , где безраздельно царствовала сирень появлялась она. Тонки пальцы обмакивались в пышные соцветия и, скользя над травой бесшумно, как лунное приведение, она обычно проходила ,ни с кем не заговаривая, и я каждый раз страшился даже, что кто-нибудь подойдет и разрушит эту тайну банальным замечанием или попыткой произвести впечатление. Если бы в воздухе, вмести с ароматом сирени, повис вдруг вопрос: « Как вам нравится сегодняшняя погода?» боюсь, красота вечера потеряла бы для меня половину своей прелести.
Однажды совершается преступление ! И крупные соцветия сирени на моем столе оттягивают тонкие ветки вниз, как тяжела корона из золотых кос тянет назад гордую голову красавицы. Преступление совершилось утром. В решительности охватившей меня после долгого и безрезультатного ожидания виновно было то обстоятельство , что луна и моя красавица внезапно покинули меня. Вечер накануне был ветреным и сырым на столько на сколько может быть неприюным холодное одиночество, постигшее вас после расставания с ароматными и теплыми объятьями милой вашему сердцу женщины.
-------------------
Случалось ли вам после долгих лет разлуки встретить близкого человека, скажем любимого дядюшку , память о котором словно одна из ярких нитей вплетена в тот прекрасный , красочный узор, в какой превратились с прошествием времени дни вашего детства. Лицо его с морщинами возле углов рта, залегшими скорее от милой привычки предаваться веселью самозабвенно и с готовностью, с вечно покрасневшим кончиком широкого носа, выдающим любителя выпить и закусить вкусно, долго и в хорошей компании и не претендующим на благородство происхождения, памятно вам и любые изменения , которые внесет в эти черты неумолимое время станут вам то час заметны как перестановка давно знакомых предметов в любимом доме.
Так почувствовал себя я войдя в комнату над кухней в которой обитал уже три года до этого и покинуть которую собираюсь и до сих пор. Я знал свой светлый , но не слишком просторный приют как лицо любимого родственника. Он вполне соответствовал моим вкусам и потребностям, не претерпевающим больших изменений, и, что еще более важно, отвечал состоянию моего кошелька. Принимать в нем можно было только самых близких людей , осуждения которых не стоит ожидать и советов которых не приходится бояться. В этом была и своя прелесть: в моем гнезде под крышей бывали только близкие мне люди, появление которых в любой час дня, да и ночи тоже не вызывает в душе ничего отдаленно похожего на раздражение. Не предвидя удивительного и основательно излечившись от утренней своей печали при помощи двух бутылок шампанского и неиссякаемого фонтана красноречия моих тогдашних друзей и не менее неиссякаемого источника песенок разного уровня фривольности, какие исполнялись тогда в дешевых кафе , я переступил порог своей комнаты.
Аромат, тревожный и прохладный, дотрагивающийся до сердца , совершенно прямо, без посредства каких-либо органов чувств, лишних и не нужных, как бывает, смотрит вам прямо в глаза ясный преисполненный пытливости взгляд очень юной девушки, которую еще не успели научить, что смотреть в глаза мужчине не позволительно и неприлично.
Этот аромат встретил меня на пороге, дотронулся до рукава прозрачными пальцами, цепляясь за грубую ткань костюма. Его обращение ко мне было так понятно, как, если бы я слышал голос, или читал слова написанные чернилами на бумаге. Он спрашивал, тревожно и немного печально, он был откровенен со мной и ничего не таил, только на самом дне плескалось предчувствие неизбежной горечи расставания. Я невольно оглядел комнату. Все было тем же, все такие привычные предметы стояли на своих местах. Хотя по первому моему впечатлению я готов был поспорить, что в комнате произошли сокрушительные перемены.
Лишь на столе пред раскрытым окном лежал уже осыпанный несколькими увядшими цветами сирени маленький листок бумаги, вырванный должно быть из записной книжки и не сразу мною замеченный. Я подошел к столу охваченный внезапным тревожным предчувствием, хотя этот листок мог быть оставлен одним из моих знакомых, не заставших меня дома, или оказаться требованием от моего редактора срочно переделать статью к завтрашнему выпуску газеты..... но все это даже не пришло мне тогда в голову. Быть может виной тому все тот же аромат сирени, ставший в моей комнате еще одним жильцом временным , но оттого не менее заметным, или вечное ожидание чего-то необыкновенного и чудесного, что должно было последовать из самых заурядных обстоятельств, свойственное всякой молодости, пусть она даже протекает в отдаленной деревушке, где не происходило ничего необычного в течение многих десятилетий, и покидающее нас, прогоняемое опытом, основанным на бесплодных ожиданиях и череде скучных и нудных подробностей.
Листок был исписан торопливым карандашом. Изящный женственный подчерк в нескольких строчках, не здороваясь и не прощаясь, приглашал меня следующим вечером встретится у скамьи в парке, в том самом месте, где я так часто проводил вечера, ожидая появление своей чудесной незнакомки. Мысль о том, что мое внимание, робкое и благоговейное, было замечено той, кому оно было адресовано, сначала несмело постучала в дверь, а затем, распахнув её, заполнила меня целиком, отдав во власть мечтаний неясных, но сладких и радостных, быть может, особенно потому, что они вспархивали, трепеща радужными крылышками тропических птиц, не отягощенные никакими подробностями и деталями, неизбежными спутниками более зрелого ума и более опытного сердца.
Не могу припомнить, как я провел весь следующий день. Должно быть, он прошел вполне обыкновенно. В этом состоит огромное различие между событиями внутренними и внешними: мы скорее склонны замечать, как изменяется прическа или фасон галстука у мало знакомого нам человека, тогда как все те огромные и сокрушительные перемены, что потрясают внутренний мир, пусть даже и нашего близкого друга, все те землетрясения и цунами, открытия новых земель и поднятия Атлантиды со дна океана забвения проходят для нас незаметно, в молчании, никем не понятые и лишь последствия этих событий доносятся до нас иногда. Так и я, наполненный до краев предчувствиями, мчавшийся на всех парусах на корабле под именем «Надежда» к далеким и не ясным берегам Приключения, производил должно быть на окружающих впечатление весьма заурядное.
Ощущение, что вечер никогда не наступит, преследовавшее меня в тот день оказалось ошибочным. В положенный час солнце, приласкав напоследок черепичные крыши домов, взбиравшихся в гору, улеглось в колыбель морского горизонта. Я конечно же явился к скамье раньше указанного в записке времени, устав измерять шагами соседние улицы и рассчитывая украсть у случайности несколько лишних мгновении встречи.
Однако , несмотря на то пристальное внимание, с каким я вглядывался в дорожки парка, голос за моей спиной прозвучал неожиданно .
- Вы пришли! Как я надеялась и как боялась, что вы не придете… Но вы все –таки пришли.
Радость , которая звучала в голосе, прерывавшемся, должно быть, от быстрой ходьбы, заставило мое сердце биться сильнее. Поворачиваясь к своей незнакомке я едва ли знал, что собираюсь теперь сказать, но её искреннее приветствие приободрило мое красноречие.
- Могло ли быть иначе?! Я не смел надеяться , что буду иметь удовольствие познакомиться с вами.
Она стояла на гравийной дорожке, в двух шагах от скамьи, разделявшей нас. Я как сейчас вижу её, замершую на миг в той позе, в какой замирает птица, готовясь взлететь. Светлое платье в синеющих сумерках светилось собственным серебряным светом, темная шаль охватывала покатые плечи слишком открытые для прогулки в парке , откинутая вниз левая рука сжимала поля белой шляпки , украшенной перьями и цветами.
Как много может за один краткий миг выхватить восхищенный взгляд! Я помню вьющийся темный локон, предательски покинувший свое место в сложной прическе и, воспользовавшись свободой, скользящий по прерывисто поднимавшейся груди, помню трогательную черную бархотку с камей в виде мужского профиля , единственное украшение в наряде дамы. Но более всего меня поразило её лицо. Я никогда ранее не видел его так близко. Оно было потрясающе живым, все мысли и чувства отражались на нем так ярко и непосредственно, как будто хотели дойти до сознания собеседника раньше, чем хозяйка сможет доверить их словам.
- Я хотела говорить с вами. Мы не знакомы и нет ни одной надежной причины рассчитывать на вашу снисходительность, но мне, почему-то кажется, что вы меня поймете. Я нуждаюсь в помощи и вынуждена уповать на великодушие совсем незнакомого человека, подвергаясь, быть может, его справедливому осуждению.
С этими словами она опустилась на скамью, предлагая жестом и мне сесть подле неё. Я тот час же заверил мою незнакомку, что готов служить ей по мере своих сил и что любое осуждение не могло даже случайно посетить меня. Заверения мои были высказаны искренне, с жаром и сбивчивой торопливостью, спешившей быть понятой и уберечь мою даму от минутного затруднения.
- Простите мне мою невежливость. Я не представился. Меня зовут Поль . Поль Санторе.
- Какое странное имя для этих мест. Ваш отец был итальянцем, вероятно.
Она не спешила назвать своего имени и, казалось, искренне заинтересовалась вопросом моего происхождения. Этот вопрос когда-то интересовал и меня самого, но воспитываясь в доме бабушки , считавшей по всей видимости брак моей матушки с итальянцем достаточным основанием, чтобы вечно гореть в геенне огненной я не смог получить в свое время полного объяснения. А впоследствии потерял интерес к тому, кем были мои предки. День сегодняшний заслонил их , предлагая проблемы более насущные и развлечения более привлекательные.
- Он действительно был итальянцем, но это все, что я знаю о моем отце. Могу я поинтересоваться, как вас зовут?
Должен признаться, я ожидал чего-то необычного. Вероятно потому же почему мы склонны приписывать нравящейся нам женщине не только очевидную красоту , но и приятный характер, а вместе с ним и все возможные таланты , чтобы в последствии непременно убедится в справедливом распределении достоинств между людьми и в том, что хорошенькое личико не гарантирует доброты, а стройная ножка музыкального слуха. Однако она сказала …
- Бэль.