[Krakodil]

Тем временем в Мора-Суле...

***

Еще через пару дней, когда я по-прежнему продолжаю свои попытки заниматься торговлей, прибегает один из орков и о чем-то с жаром толкует с Шинтумом во дворе, после чего Шинтум, как ужаленный, мчится ко мне, размахивая руками от нетерпения.
- Слитки нашлись? – встречаю я его самым актуальным предположением.
- Орки пришли! – в это же время выпаливает Шинтум.
- Ругбум вернулся?! – радостно восклицаю я.
- Да не, - отмахивается Шинтум от этой версии, - местные. Чашу принесли.
А я-то уж обрадовалась… Шинтум меж тем продолжает, не обращая внимания на мою разочарованную физиономию:
- Им же деньги отдать надо, а общак же у тебя лежит.
А, вот в чем дело! Ну хорошо, сейчас сбегаем ко мне домой.
- А чо ты так уши-то повесила? – вопрошает Шинтум по дороге. – Чо, плохо, что ли? Мы сколько за этими чашами гонялись!
- «Мы»! Ой, ну я не могу! Ну наглая твоя рожа!
- А чо? Я тоже гонялся. В общем, орки пришли, а Ругбума нету, и никто не знает, как они договаривались и на сколько. Ты тоже не знаешь?
- Понятия не имею. Он договаривался в таком месте, что после этого полчаса в себя прийти не мог и двух слов связно сказать. А потом все как-то было не до того.
- Это где это вы шлялись?! – спрашивает Шинтум с неподдельным интересом.
- Тебе такие вещи знать еще рано, - ответствую я.. – Так что там дальше?
- Ну дальше Лурц там поторговался с ними малость, короче, они счас в караван-сарае ждут, и надо им деньги отдать.

Саму чашу Шинтум приносит поздно вечером. Мы ставим ее на стол и долго рассматриваем со всех сторон. Потом, чтобы наконец-то насладиться видом полного комплекта, решаем слазить в подвал, где хранится все наше добро, и достать четыре остальных. Сказано – сделано, и теперь на столе стоят все пять. А еще потом в наши головы, похоже, одновременно приходит одна и та же мысль, потому что мы начинаем как-то робко посматривать друг на друга. Наконец Шинтум решается заявить вслух этот призовой идиотизм:
- А может, правда все пять в ряд поставить?
- Ну ты совсем ку-ку! – кручу я пальцем у виска, хотя у самой ведь точно такая же идея.
- Не, ну а вдруг?!
- Сказала бы я тебе, что именно бывает вдруг… Дурь же! Не будет же ничего, сам знаешь!
- Ну давай все-таки попробуем. Ну чо нам стоит?
Вот знаю, что дурдом и глупость стопроцентная, но начинаю выстраивать чаши в ряд. Шинтум перебивает мое намерение, высказав идею, что, возможно, их надо поставить в определенном порядке. Может даже, чаши где-нибудь в укромном месте подписаны, типа "первая", "вторая", "третья" или еще как-нибудь в таком роде. Мы же не присматривались!
Еще некоторое время мы, как дураки, пристально изучаем поверхность чаш, но ничего такого не обнаруживаем.
- Ерундой мы занимаемся, - заключаю я. – Если все дело в порядке расстановки, можно и просто так переставить по-всякому.
- Это ж дофига!
Я быстренько прикидываю в уме. Сто двадцать вариантов – максимум за час управимся все перебрать, и то если еще после каждого очередного перестроения оставим немного времени, чтобы проявиться возможному эффекту. Ну за полтора, если ждать подольше.
Полностью признав за собой самую феерическую степень кретинизма, выставляем чаши рядком. И замираем в ожидании неизвестно чего. Ей-Эру, ну дураки же!! Спустя полминуты я нарушаю молчание:
- Ну что, громы небесные не грянули, земля под ногами не содрогнулась…
И в этот самый момент в дверях показывается Лурц.

Спустя три минуты Лурц все еще стоит в дверях и наблюдает, как мы с Шинтумом покатываемся от хохота… то есть, мы уже не покатываемся. Мы уже в состоянии только подвывать, сгибаясь в три погибели. У меня уже живот болит от смеха. И щеки тоже болят. Наконец терпение у Лурца иссякает:
- Может, мне скажете, и я с вами поржу?
Это заявление, по-видимому, имеет какое-то магическое свойство, потому что мы тут же затыкаемся. Непроизвольно переглядываемся и молчим.
- Ну так над чем ржете-то?
Вот что мы ему ответим? Правду говорить как-то не хочется, никто из нас сам себе не враг, а придумать правдоподобное объяснение никак не получается. Наше молчание трактуется вполне однозначно.
- Надо мной, что ли? – продолжает вопрошать Лурц, по прежнему с каменной мордой.
Да, похоже, что вопрос замять не удастся. Так и придется рассказать, в чем дело. Ладно, возьму на себя эту неблагодарную миссию. Авось мне Лурц ничего не сделает. И я начинаю как можно более дипломатично объяснять, что вот сидели мы как-то здесь же и думали, что бы такого могло скрываться в этих чашах и так далее.
- Таааак, - зловеще тянет Лурц, когда я добираюсь до рассказа о предположениях относительно его персоны.
Под начальственным взглядом Шинтум съеживается в полтора раза, а может, и больше.
- Я с тобой потом поговорю. А счас пшел вон, чтоб я тебя здесь не видел! – рявкает Лурц.
Шинтума как ветром сдувает. Даже дверь за собой забывает закрыть. Я на всякий случай выхожу проверить, не забыл ли он закрыть заодно и ворота, а возвращаясь назад, слышу какие-то странные звуки, которые затрудняюсь идентифицировать. Какого балрога происходит в моей, так сказать, гостиной?! Осторожно заглядываю внутрь…
Лурц сидит на полу и сдавленно фыркает, изо всех сил пытаясь сдержать рвущийся наружу хохот. При виде моей физиономии выдержка изменяет ему окончательно, и… По-моему, за два квартала отсюда люди проснулись. А как не упали стены моего жилища, я вообще не знаю. Наверное, дом все же выстроен на совесть. Сто с лишним килограммов ржущего от всей души предводителя орков – это вам не хухры-мухры. Подозреваю, что Шинтума он выгнал исключительно для того, чтобы тот ему не мешал. Все-таки не комильфо, когда начальство при подчиненных смеется шуткам, которые они про него же за глаза отпускали.
Подождав, пока Лурц немного придет в себя, я интересуюсь целью его визита.
- Да хотел посмотреть, что это за чаши такие, раз вы за ними так бегали, - отвечает Лурц, утирая выступившие слезы. – Блин, сто лет так не ржал.
- Ты все-таки Шинтума не убивай сильно.
- Да ладно, ничо ему не будет. Дыню, конечно, вставлю, чтоб себя не забывал…
Посмотрев на чаши так и эдак уже спокойно, Лурц направляется к выходу. По пути останавливается у зеркала. Обеими руками показывает на своей голове длинные прямые волосы и корчит жеманную рожу.
- Эльф, блин!
И, еще раз фыркнув, исчезает за дверью. Мне остается только снова тихо взвыть, потому что мой запас смеха исчерпан на неделю вперед.

***

А жара все усиливается. "Кирик гююн", говорят аборигены, "сорок дней", время, когда южные ветры, дующие с моря, сменяются северо-восточными, несущими зной из самого сердца пустыни. Сорок дней, согласно местным приметам и поверьям, нас будет жарить, как на адской сковородке. С полудня и до заката город будто вымирает. Закрываются рынки и лавки, останавливают работу ремесленники. Раскаленное белое солнце стоит в раскаленном белом небе. Слой белой пыли покрывает листву на деревьях, горячий воздух обжигает ноздри, а камни улиц – ноги даже сквозь подошву сандалий. Смолкают птицы. Только стрекот цикад нарушает мертвую тишину, да из храмов Белиара периодически раздаются призывы на молитву. Священная книга гласит, что Белиар пожелал установить кирик гююн как напоминание об адском пламени, чтобы дать правоверным время на размышление о своих грехах и покаяние, и срок сей не умалится ни на день, пока не прекратится мир и не настанет Судный Час. Поэтому бессмысленно молиться об изменении погоды. Все, о чем поклонник Белиара может просить своего бога – это дать силы пережить кирик гююн.
Городские ворота теперь открыты и ночью: жители близлежащих оазисов, привозящие в Мора-Сул плоды своих трудов, тоже не имеют ни сил, ни желания пускаться в путь в светлое время суток. Но говорят, что работы у полицианерии почти нет – мирные обыватели сейчас спят днем, а в дневную жару даже ворам невозможно выйти на свою работу. И бутлегеры-мафиози сократили свою деятельность до минимума, потому что в такую жару пить крепкий алкоголь будет только самоубийца.
Местные жители спасаются от зноя в своих дворах под густой тенью деревьев - спят, обмотавшись мокрой тканью, или пьют чай и ждут, когда это кончится. Ведь все имеет конец свой, даже кирик гююн. Я тоже привыкаю к этому рваному ритму существования, когда спишь два раза в сутки вместо одного.
Как-то там наш Ругбум в песках пустыни?