[Пламя Запада]

быт и нравы четвертого отделения. отрывок

Флешбек о моей горькой доле в институте, которая довела меня до такой жизни.
В институте у нас всегда сохранялась примерно одинаковая пропорция – мужчины составляли одну треть от количества всех учащихся. В группе было по два-три парня на семь-восемь девушек, а в каких-то и вовсе по одному. Были они самые разнообразные, и не все даже пользовались спросом. Поэтому мама мне говорила: «Что тут обидного? Если бы у вас было десять мальчиков и три девочки, причем на двух других обратили внимание, а на тебя нет – тогда бы можно было обидеться. А у вас их есть три штуки. На всех прямо так внимание и обращают». Оно может быть и так, но от этого было нисколько не легче. Ведь даже в таких условиях кого-то выбирают. Так почему не меня? Я, конечно, не эталон, но нисколько не хуже других. Выглядела я неплохо, особенно когда на втором курсе значительно похудела, и мне стало не стыдно носить многую одежду, одевалась и красилась ярко, училась на пятерки и даже половину времени учебы была старостой. (Потом случился жуткий конфликт, после которого я отказалась, но разговор сейчас не о том). А после пятого курса я переехала в собственную квартиру. Короче, меня должны были оторвать с руками, но…. Но почему-то этого не произошло. Где правда на земле? Нет её ни на земле, ни сверху. Мне, конечно, многие говорили, что у каждого своя судьба, свой срок, что пока просто я не встретила своего человека, но мне от этого было нисколько ни легче. Если я не встретила, то почему тогда другие встретили, из тех, кто мне и в подметки не годились? Была в моей жизни некая Женя Сидоренко. Это просто самый типичный представитель. Она училась в параллельной группе, причем не сначала, а со второго курса – переехала из другого города. Маленькая, тощая, страшненькая – ни кожи, ни рожи, училась еле-еле на тройки, в придачу ко всему характер отвратительный. Её не любили в группе. Там вообще порядки были варварские, и все со всеми были на ножах, но некоторые пользовались особой народной нелюбовью. И вот эта Женя стала подружкой старосты той группы – Юрки Антошкина. Он и сам был кадр примечательный, видом напоминающий носатого хорька в очках, но любил рассказывать анекдоты, причем у него получались смешными даже бородатые шутки. Когда препод уходил, и на занятии нечего было делать – он всегда был в гуще разговора. Мне он не нравился как мужчина, но я считала, что именно на меня он должен был обратить внимание, так как мало кто мог мне составить конкуренцию. И вот они сошлись с этой фигурой, которой только в углу сидеть и радоваться, что с ней вообще разговаривают. В моей жизни мало было шоков, но это был один из самых крупных. Я поняла, что вовсе не обязательно обладать набором положительных качеств, чтобы быть востребованной. Мне сначала казалось, что на отношения могут претендовать девушки либо обладающие привлекательной внешностью, либо богатые и знатные, либо очень легкие и приятные в общении. Тут же – ни первое, ни второе, ни третье. Я назвала это явление «феномен Сидоренко» и возненавидела их лютой ненавистью. Какое-то время я утешала себя тем, что она ему быстро надоест, что они разойдутся, но моим чаяниям было не суждено сбыться. Они были вместе до самого конца института и даже потом поженились. Причем, всем было известно, что я имела на него виды, и теперь ненавижу их глухой, холодной ненавистью. Неужели и вправду так, что честные и культурные люди никому не нужны?
В нашей же отдельной группе училось трое парней. Один из них, Лешка Новосельцев, заинтересовался мной как раз на втором курсе. На патологической анатомии нам задавали рисовать клетки различных тканей. У меня был самый красивый альбом – я аккуратно рисовала цветными карандашами, делала подписи разноцветными гелевыми ручками, причем каллиграфическим почерком. У меня был даже специальный пенал для них. Все и началось с этого альбома. Он рисовать на уроке как-то не любил, но сидел рядом со мной и любовался, а потом брал его домой, чтобы срисовать. Мне это очень льстило, я даже воображала, что он берет альбом для того, чтобы почаще думать обо мне и держать в руках мою вещь. Мужчиной он был интересным, и мне тоже нравился, а больше всего нравился восхищенный взгляд, которым он часто смотрел на меня. Я была просто на седьмом небе, мы начали было сближаться… но как-то что-то начало происходить. Он не всегда был ко мне внимателен, но скорее, мне так казалось из-за того, что я очень многого ждала и не меньше требовала. Я любила заставлять его носить мою сумку с учебниками, садиться к нему на коленки и вообще ждала благ, которыми мужчина должен осыпать понравившуюся ему девушку. Но он почему-то не спешил этого делать. Однажды я попросила у него методичку. Он сказал, что отдал её другой студентке. Я её терпеть не могла, и меня это взбесило до трясучки. Как он смеет ставить какую-то двоечницу выше меня и моих интересов! Я так его отчитала, что он с тех пор начисто потерял ко мне интерес. Потом я одумалась, извинялась перед ним несколько раз, писала записки, звонила домой – все без толку.
Еще в нашей группе учился некто Димка Пучков по кличке Пучкище Беззаконное. Вот это был писаный красавец. Два метра ростом, с мужественными чертами лица, умеющий со вкусом одеваться, с широким кругозором и интересующийся всеми гранями и аспектами жизни – он не мог не производить впечатления. Он был сыном главного врача одной из крупнейших больниц города, знаменитого на государственном уровне хирурга. Но как раз перед поступлением Димки в ВУЗ случилась печальная история. Его отца подсидели, и он был вынужден покинуть должность и уехать в Москву. С матерью его они были в разводе, и они с сыном жили вдвоем недалеко от института рядом с вокзалом, постоянно слушая гудки локомотивов и объявления, что такой-то поезд прибывает на такую-то платформу. Не нужно пояснять, что папа был кумиром сына и не слезал у него с языка. Мне Пучков напоминал Драко Малфоя – избалованный сынок с дурным характером, постоянно кичащийся своим папочкой. Тем более, что некоторые преподы знали его отца лично и говорили об этом вслух. Но не все были его поклонниками. Некоторые его не любили, и Пучкову за это доставалось. Вот тогда я и радовалась, потирая руки и приговаривая: «Сколько веревке не виться, а правда наружу вылезет». В нашем институте было особенно видно разделение на простолюдинов и «сынков и дочек». Я говорила даже, что я – «грязнокровка» и этим горжусь. Ведь в отличие от Хогвартса на курсе простонародья было значительно больше. А хорошо ли было «сынкам»? Вопрос спорный. Ведь на них обрушивалась первая дубина народного гнева, ведь всем было известно – что если тебе поставили плохую оценку, если тебя не примут в бесплатную интернатуру и не возьмут в хорошее отделение – во всем повинны они, злодеи, сплетающие повсюду коварные тенета.
Этот Димка Пучков с самого начала первого семестра стал встречаться с одной девушкой из группы. Она была очень к нему привязана, и когда впоследствии он бросил её, всячески пыталась и надеялась его вернуть. Даже обращалась ко мне, чтобы я ей погадала на этот счет. Вот как-то раз на третьем курсе, когда в их отношениях наметилось охлаждение, я подумала, что недурно бы прибрать к рукам этого Пучкова. Это было бы престижно. Не так давно мы ходили с группой на каток в ледовый дворец. Я впервые в жизни встала на коньки, а Димка катался хорошо и по очереди водил за руку тех, кто не умел. Мне захотелось еще раз сходить на каток, но только чтобы он пошел со мной одной.
Я подвалила к Пучкову и предложила ему сходить на каток в субботу. На мое удивление, он согласился. Когда наступила суббота, я, вся в предвкушении и в ожидании, ждала похода, но он мне сказал, что не пойдет
- Ко мне папа из Москвы приезжает. Давай, в другой раз.
Я хоть и огорчилась, но стерпела. В следующую субботу он ответил:
-Папа в прошлый раз приехать не смог. Приедет сегодня.
-Пучков, у тебя совесть есть? Если не хочешь идти, так и скажи сразу.
-Тебе это не понять, у тебя полная семья!
И вот с тех пор мы стали враждовать, и не вылезали из конфликтов три года кряду.