***
На следующий день меня в моем торговом заведении навещает эфенди. Видимо, вчерашнее сильно на меня подействовало, потому что строить ему куры мне совершенно не хочется. Я отсылаю Наджву принести чай, а пока она отсутствует, не даю эфенди сказать хоть слово:
- О, эфенди, ты как нельзя более вовремя! Меня мучит один вопрос...
Тут я соображаю, что с этим надо подождать: Наджва ведь скоро вернется, менять при ней тему разговора неудобно, продолжать неудобно тоже. И я произношу уже традиционную фразу:
- Есть какие-нибудь новости?
- Пока ничего особенного, - отвечает эфенди. – Пока обычная рутина.
Я не особо огорчаюсь. Это только в книжках бывает, что вот пришел гениальный сыщик и сразу нашел сто тыщ улик, а ровно четверть часа спустя указал, кто преступник. Понятно, что за неделю, прошедшую между кражей слитков и началом официального расследования, след изрядно остыл. Из караван-сарая успела разъехаться масса потенциальных свидетелей, а масса оставшихся потенциальных же свидетелей успела подзабыть потенциально виденное. Так что сейчас эфенди и двое его подручных целыми днями (вернее, с учетом погоды, и ночами тоже) заняты отсеиванием из пустой породы разговоров с самыми разными людьми крупиц того, что, может быть, представляет какой-то интерес. Орки принимают в этом процессе самое деятельное участие, потому что во-первых, три полицианера – это мало, а во-вторых, с орками люди – какой сюрприз! - гораздо более откровенны и правдивы, чем с полицианерами: чего ждать от местных, все давно знают, а от орочьей гоп-компании… Естественно, с помощью орков я в общем-то в курсе дела, потому и мой вопрос носит ритуальный характер.
Пришедшую с чаем Наджву я прошу развлечь нас игрой на уде из соседней комнаты. Дом почти пуст, так что слышно нам будет хорошо. Мы спокойно обошлись бы и без этого увеселения, но пока Наджва музицирует, можно не волноваться, что она услышит наши разговоры – ведь любопытству подвержены все. Да и звуки, как давеча заметил Шинтум, сами по себе имеют свойство распространяться во все стороны.
- Кто это? – спрашивает эфенди, провожая Наджву взглядом.
- Моя невольница, - непринужденно отвечаю я. – Вот обзавожусь потихоньку хозяйством, как видишь. Да, что я хотела у тебя спросить?.. Ты, говорят, из Бакареша – что ты можешь сказать о семье аль-Аттийе?
- Почему ты решила, что я о ней что-то знаю?
Я недовольно морщусь. Когда он уже поймет, что пытаться подловить меня таким образом совершенно бесполезно?! Как будто я где-то утверждала, что он что-то о чем-то знает.
- Потому что если не знаешь, ты Бакареша в глаза не видал и врешь о своем прошлом.
Надеюсь, выражение моей физиономии достаточно красноречиво отображает слова «ну что, съел?!»
Из короткого рассказа эфенди вырисовывается следующее: аль-Аттийе семья почтенная, привержена старым традициям, принадлежит к тамошней знати. Не совсем уж из высших кругов, но и захудалыми их никак не назовешь. Выше среднего, скажем так. В Бакареш они когда-то перебрались из Бен-Сала. С тех прошло немало лет, но условности таковы, что они продолжают считаться не местными. Это тонкое отличие не позволяет им подняться выше того уровня, на котором они находятся: граница между местными и чужаками в Бакареше самая отчетливая во всем Варранте и носит почти кастовый характер. К тому же традиционалисты вообще наособицу. Возможно ли такое, чтобы кто-то из самой верхушки Бакареша захотел породниться с семейством аль-Аттийе? – задаю я вопрос в самой осторожной формулировке, какую только могу придумать. Вообще-то крайне маловероятно, но в последнее время ни за что ручаться нельзя. Зубен своей правительственной волей изрядно перевернул традиционные взаиморасположения в Варранте, назначив главами городов чужих людей. Здесь, в Мора-Суле, руководит Гонсалес, который приехал из Бакареша, а в Бакареше тем же самым занимается ас-Сабах из иштарской знати. Видимо, Зубен рассчитывает таким образом улучшить управление и хоть немножко загнать коррупцию в рамки – хотя это тоже только предположение эфенди, поскольку, как он уже упоминал, Зубен не докладывает ему о своих намерениях. Как бы то ни было, сейчас разделение на своих и чужих в Бакареше несколько покосилось, поэтому вероятность такого союза в принципе не равна нулю. Так почему все же меня это интересует?
- Да вот хочу обеспечить свое будущее и строю далеко идущие матримониальные комбинации, - отвечаю я.
Проще говоря, не скажу. Расспрашивать более подробно я не решаюсь: не ровен час эфенди догадается о причинах моего интереса, а я совершенно не хочу посвящать его в свои дела и обстоятельства. Хотя у меня тут все законно, и вообще – а что такого? Но все равно не хочу.
Тем временем эфенди продолжает:
- Если твое любопытство удовлетворено, то можно ли уже и мне обратиться к тебе с просьбой?
- Отчего же нельзя? – пожимаю я плечами. – Я только результат не гарантирую.
- Я все понимаю, меры предосторожности с твоей стороны и так далее. Но твои орки, ходящие за мной по пятам, иногда доставляют массу неудобств.
Кажется, я вижу, к чему он клонит.
- Мешают личной жизни, да?
- Именно. Ты все равно в курсе, так нельзя ли, чтобы они хоть иногда оставляли меня в покое?
Я качаю головой:
- Нельзя. В конце концов, держать тебе свечку орки не набиваются, так что за беда, если они проводят тебя до дома твоей ханум? Да и вообще, пока это дело не кончено, тебе лучше пока воздержаться от рандеву во избежание лишних подозрений.
- Подозрений у кого? – тут же спрашивает эфенди.
- У твоей покорной слуги и ее друзей, конечно. Ты прикидываешься или действительно не знаешь, что аль-Басит связан с мафией?
Непроницаемое выражение лица эфенди показывает, что такого поворота в моем исполнении он никак не ожидал.
- С чего ты это взяла?
Он опять в своем репертуаре! Полицианер – это не профессия, это диагноз.
- Эфенди, ну хоть раз ответь сначала на мой вопрос, прежде чем спрашивать самому! Даже если ты соврешь, то хотя бы соблюдешь приличия.
- Хорошо, отвечаю. Я действительно этого не знал, и для меня это явилось полнейшей неожиданностью.
Ну что же, если он врет, в аду у меня будет приятная компания. Хотя с моей стороны это был чистейшей воды выкрутас: либо эфенди в курсе, тогда ничего нового я ему и так не открою, либо нет, тогда, думаю, знание ему не повредит.
- Если записной бандит, возможно, чином повыше, чем подручный ныне покойного Хасана, и, возможно, прибывший в качестве связного прямиком из Иштара, средь бела дня заходит в резиденцию аль-Басита через главные ворота, причем точно известно, что аль-Басит в это время дома, то какие выводы из этого можно сделать?
Кажется, моя осведомленность в мафиозных делах производит на эфенди впечатление.
- Когда это было?
Я тщательно вспоминаю:
- Примерно три недели назад плюс-минус пару дней.
- Это все, что ты можешь сказать на эту тему, или у тебя есть еще что-то?
- Представь себе, есть. Бандит пробыл в доме аль-Басита до позднего вечера, после чего ушел в караван-сарай Эски-баба, но не стал там задерживаться и покинул город той же ночью. Дальнейшая его судьба мне, увы, неизвестна. Что Эски-баба увяз в преступных делах по самые уши, ты, конечно, знаешь?
- Естественно. И откуда у тебя эти сведения?
- Из источников, заслуживающих доверия на все сто процентов и даже сверх того. Суди сам, разумно ли сейчас тебе посещать этот дом с тайными визитами? Конечно, полицианер, крутящий роман с женой мафиозо – это очень пикантно, но нужны ли тебе неприятности, могущие возникнуть от подозрений? Ты же понимаешь, что отнюдь не с телохранительскими целями орки не отстают от тебя ни на шаг.
Вместо того, чтобы пуститься в дальнейшие расспросы или хотя бы что-то возразить хотя бы для порядку, эфенди соглашается со мной почти мгновенно:
- Да, ты права. Считай, что я ни о чем тебя не просил.
- Почему это я должна так считать?
- Не хотелось бы тратить попытку впустую. Вдруг мне придется попросить тебя о чем-нибудь еще раз.
Эфенди произносит это с улыбкой, но видно, что он напряженно о чем-то думает.
Раз уж я остереглась расспрашивать эфенди более подробно, не все в истории Наджвы мне понятно. И я обращаюсь за консультацией к моему проводнику в вопросах местных тонкостей и традиций – старичку-книготорговцу. За мое книгочейство дедуля явно проникся ко мне уважением, и я этим пользуюсь. Выслушав мой рассказ, который изложен, естественно, в самой общей форме и не содержит ни имен, ни даже места действия, книготорговец с сомнением качает головой: приличные люди из высшего сословия вряд ли поступили бы подобным образом. Такие вещи позволительны только беднякам, и продать дочь в рабство – это все равно что публично признаться в своей финансовой несостоятельности. Вряд ли, вряд ли такое возможно. А что бы сделала приличная семья в таком случае? Ну постаралась бы спешно выдать старшую дочь замуж, даже пусть за первого встречного. А если на горизонте нет никого хоть сколько-нибудь подходящего? Не за дворника же ее выдавать. Тогда пришлось бы попросить подождать со сватовством к младшей. А если другая сторона не хочет ждать или сватовство такое выгодное, что за него надо хвататься обеими руками? Ну тогда… здесь мой собеседник замолкает, потому что о некоторых вещах вслух говорить не принято и неприятно. Спрашивающий тоже должен иногда проявлять сообразительность и понимать, что ему хотели сказать тогда, когда ничего не сказали. Кажется, моя физиономия достаточно красноречиво отражает, что я думаю по этому поводу, потому что почтенный старец немедленно пускается в оправдательные объяснения. Всё то, о чем мы сейчас говорили, принято только среди благородного сословия, да и там не все следуют обычаям. Среди же людей с не столь белой костью, вот сословия торгового, например, к которому и он сам имеет честь принадлежать, соблюдение этих древних обычаев давно необязательно, и ко всем этим тонкостям все остальные относятся много проще. А то, о чем мы сейчас вслух не сказали, - это вообще случаи исключительные, из ряда вон выходящие, и это вовсе не обычай и не традиция, и не надо думать, что здесь так поступают направо и налево, и вообще, это, может быть, всё только сплетни и слухи, которые разносят выжившие из ума старики, вот такие, как он сам.
Из лавки я ухожу в раздумьях. Одному Белиару ведомо, сколько правды было в последнем заявлении торговца-книжника. Может быть, Наджва еще дешево отделалась. Ненавижу обычаи!
И мне ведь надо, надо как следует потолковать с Лурцем по душам и расставить точки над «и» по интересующему меня вопросу. Но за постоянной круговертью событий я никак не могу найти для этого подходящего момента: мои неожиданные коммерческие начинания отнимают действительно много времени, да и Лурца сейчас фиг поймаешь – он то тут, то там, то муштрует свое стадо. В общем, все заняты по горло и поговорить некогда. Поэтому каждый день я вспоминаю о своем намерении, вспоминаю текущие обстоятельства и начинаю придумывать отговорки, «как-нибудь потом», «время пока терпит» и так далее. Эх и разгильдяйка я все-таки.