***
Сейчас не самое лучшее время для путешествий, тем более по пустыне, но выбирать не из чего. Лурц недаром хмыкал, когда я навязывалась оркам в компанию: ясно же было, что если эфенди не сможет идти с той же скоростью, что и орочий отряд, то я не смогу и подавно. Поэтому большую часть времени орки несут меня на спине, пересаживая с одного на другого примерно каждые полчаса. Так что мне вообще грех жаловаться. Только в самое послеполуденное пекло, когда орки в качестве отдыха снижают скорость и переходят на шаг, меня спускают на землю, и я топаю в общем строю. Но даже орочий шаг оказывается для меня слишком быстрым, и хоть я и не жалуюсь (раз назвалась груздем, приходится лезть в кузов), но неминуемо начинаю отставать, и на такой жаре мысль в голове у меня одна: сейчас я сдохну. Тогда в ход идет другое средство: Ругбум, который, похоже, один вследствие невеликих собственных размеров свободен от повинности тащить меня на горбу, обвязывает вокруг себя кусок веревки, на свободном конце делает петлю для удобства. Мне остается только накинуть петлю на руку и шагать, влекомой своим напарником, как на привязи. Или на буксире. Со стороны, должно быть, это выглядит по-дурацки, но смотреть со стороны все равно некому: дорога абсолютно пустынна. Средство это помогает очень хорошо. Так действительно намного легче поддерживать темп, но все равно, мысль о немедленном подыхании сменяется другой, столь же жизнерадостной: сдохнуть было бы слишком просто, так легко я не отделаюсь. После четырех часов спокойного путешествия, когда я готова уже отключить даже автопилот, орки опять пускаются рысцой, и я опять еду верхом на ком-то из них и постепенно прихожу в себя.
Вечером мы добираемся до колодцев у подножия двух больших холмов. Лурц командует располагаться на ночлег чуть поодаль. Чтобы не путаться под ногами, пока орки разбивают немудреный лагерь, я сажусь в сторонке на песок и как-то очень быстро меня начинает тянуть ко сну. Несмотря на то, что вроде бы я уже должна была бы отдохнуть, я чувствую себя сильно уставшей. Роняю голову на руки и задремываю.
- Эй! Не спи – замерзнешь!
Открываю глаза и обнаруживаю, что почти совсем стемнело. Усаживаясь рядом со мной, Ругбум ухмыляется:
- А счас мой черед тебя угощать. Я те и ложку прихватил. Тока смотри осторожней, не опрокинь.
И ставит между нами кожаную сумку-кисУ. Аккуратно развязывает шнуры, которыми она стянута. Внутри какое-то непонятное желтовато-белесое пузыристое месиво. Ругбум принимается за еду, лихо черпая эту субстанцию ложкой и кивая мне, не отставай, мол. Я смотрю на произведение орочьей кулинарии очень подозрительно и прикидываю, настолько ли луженый у меня желудок, и не проще ли остаться голодной. Все же подцепляю небольшое количество таинственного вещества и осторожно пробую. Какой-то гибрид клейстера и жидкого довольно кислого теста, пахнет соответственно. Есть не противно, но приятным это тоже никак не назовешь. И никак не пойму, что с этим делать: вроде и пить нельзя, но и жевать нечего.
- Ты это… Если не нравится, нос зажми – ваще вкуса чувствовать не будешь никакого, - дает совет Ругбум, глядя на мою физиономию.
- Не то чтобы не нравится, но как-то странно… А что это такое вообще? – задаю я самый простой и естественный вопрос.
Оказывается, что ничего страшного. Утром в кису насыпается мука и наливается вода. Потом кису завязывают, вешают на спину и так и бегут с ней весь день. От тепла содержимое начинает бродить, а постоянное бултыхание и встряхивание перемешивают его и не дают переливаться через край, к вечеру тесто готово к употреблению. Это обычное орочье походное пропитание, когда в пути не собираются разводить огонь. Считается, что так гораздо полезнее, чем грызть сухари, к тому же муку проще и добыть, и нести. Ругбум со товарищи во время беготни за караваном имели при себе сухие лепешки только оттого, что отправились в путь без подготовки, можно сказать, экспромтом.
В общем, деликатесов никто не обещал, а голод не тетка. И вот сижу я в вечерней пустыне и поедаю в меру возможностей какую-то замазку из одной посудины с орком под его болтовню, и в мою голову временами забредает мысль о странностях обстоятельств нашей земной жизни. Не иначе, пустыня способствует размышлениям о вечном.
Ругбум тщательно обтирает ложку песком и прячет ее за голенищем сапога. В качестве завершения трапезы полагается еще по изрядной горсти кураги. Мыть кису Ругбум, естественно, не намерен – ее вообще не моют, а остатки на стенках служат закваской для следующей порции. Когда киса со временем начинает вонять прокисшей кожей, ее просто выбрасывают.
На ночь орки выставляют дозорного, караулить будут по часу, так что выспаться успеют все. Подъем перед рассветом, в качестве завтрака опять жменя сухофруктов и водопой. Затем орки наполняют бурдюки уже под завязку, потому что следующий источник воды только через пять дней, и мы снова отправляемся в путь. Сейчас всем оркам приходится тяжко, поскольку при такой жаре запас воды брался из расчета по ведру в сутки на нос, да еще и дополнительная ноша в виде меня. Но сие преходяще, ибо уже на следующее утро груз каждого уменьшится на это самое ведро, а потом еще и еще.
Вскоре мы сворачиваем с большой дороги на запад и углубляемся в совершенно дикие места.
***
Через два дня местность начинает понемногу подниматься. Холмы справа превращаются в невысокие горы. У них плоские вершины и почти отвесные склоны, у подножия утопающие в осыпях. Как будто редкие зубцы гигантской крепостной стены. Слева тоже кое-где торчат несколько таких останцев. Другая горная цепь, уже взаправдашняя, вырастает прямо перед нами, замыкая линию горизонта. Где-то в тех горах стоит Иштар. Вместо песка сейчас мы идем по каменистой равнине. Приходится выбирать дорогу и внимательно смотреть под ноги. Вдобавок в песках можно было останавливаться где вздумается и ложиться спать тоже, а теперь приходится тщательно присматривать место для ночлега и долго выравнивать будущее лежбище, отодвигая и отбрасывая крупные камни и камни поменьше. И несмотря на все старания, ночью обязательно обнаруживается десяток булыжников, утыкающихся в самые неподходящие части тела и мешающих спать. Причем после удаления этих вскоре неминуемо возникает десяток других. Впрочем, мне и без этого спать приходится мало: ближе к утру я пробуждаюсь от холода. Шерстяной чадры, которую я прихватила с собой на этот случай, недостаточно, чтобы согреться. Раньше можно было банально закопаться в песок, и этого вполне хватало для комфорта, а теперь приходится сидеть, съежившись в комок, ждать восхода солнца и слушать, как сопят спящие орки. Наверняка у кого-нибудь из них можно попросить взаймы какую-нибудь тряпку, но мне не хочется лишний раз надоедать своим присутствием. Если бы я не выделывалась и уехала с эфенди, оркам было бы намного легче. Я и так навязалась на их шеи в прямом и переносном смысле, надо же поиметь хоть немножко совести и попытаться не создавать им дополнительных проблем. Вещей у орков ровно столько, сколько им необходимо, лишнего барахла у них нет, и одолжить что-либо мне значит остаться без этого самому. Кто мне виноват, что я собиралась в путь так неосмотрительно? Мне ведь уже доводилось несколько раз ночевать в здешней пустыне, могла бы прихватить с собой для тепла что-нибудь поосновательнее. Пожинай теперь плоды своего легкомыслия и не грузи его последствиями ни в чем не повинных орков. С такими вот высокоморальными размышлениями я и коротаю уже две ночи, и это довольно тяжко. Три предрассветных часа кажутся вечностью, от неподвижного сидения затекает все тело, встать и пройтись, чтобы согреться, - орки спят чутко, а мое хождение по тутошним камням вряд ли получится бесшумным… Так и сижу. Высокая мораль – это плохо. В караульные напроситься, что ли, раз уж все равно не сплю?
Конечно, местные жители правы, что в такую погоду совершают все активные телодвижения рано утром или в темное время суток. И нам тоже было бы легче, если бы мы шли ночью, тем более, что сейчас полнолуние, и орки вообще хорошо видят в темноте. Но куда деваться днем? Нам ведь все равно негде прятаться от солнца. А оно палит и палит. Я в каком-то трансе считаю шаги, когда иду свою пешую часть пути, и знаю, что во-первых, через сорок тысяч шагов эта каторга закончится, а во-вторых, после смерти ада мне бояться уже нечего: там не жарче. Кажется, орки ценят, что я переношу все это без писка и жалоб. Из моей дневной доли воды я урываю толику, чтобы хотя бы умыться. Иначе от слоя соли лицо, того и гляди, просто сломается.
То ли пешие переходы по раскаленной пустыне прочищают мозги, то ли я уже привыкаю к происходящему и могу иногда о чем-то думать, но к вечеру пятого дня пути в мою голову забредает одна мысль, которая никак не хочет оттуда убираться.
С Лурцем мне следовало поговорить еще в Мора-Суле, и только по своему легкомыслию я дотянула с этим до сих пор. Но лучше поздно, чем никогда. Хотя надо признать, что время для серьезного общения я выбрала не самое лучшее: если у меня к вечеру остается только желание свалиться куда попало и заснуть, то вряд ли и орки лучатся бодростью после очередного выматывающего перехода. Наверное, с моей стороны будет даже свинством донимать сейчас Лурца. С другой стороны, а когда? И сколько можно тянуть эту резину? А сейчас более-менее удобный момент: сегодня Лурц сидит на посту дозорного первым, сразу после ужина. Часового не положено отвлекать посторонними разговорами, но вокруг, сколько хватает глаз, открытая местность, на которой никого нет. Вряд ли наблюдение за этим пейзажем отнимает много внимания. Чем, собственно, я рискую? В крайнем случае Лурц велит мне проследовать нафиг спать и не мешать ему болтовней, вот и все.
А если мне не понравится то, что я услышу, я буду прикидываться ветошью, пока не доберусь с орками до Иштара, а там плюну на все и вернусь обратно в Мора-Сул. В конце концов, у меня есть деньги, а по дорогам даже в это время года ходят караваны – не пропаду. А орки пусть разбираются со своими проблемами без меня, как хотят… Что-то меня занесло. Лурц мне еще ничего не сказал, а я уже мысленно развоевалась. Так нельзя. Сейчас я успокоюсь, посчитаю до десяти или больше…