***
Медленно тянулись дни, сливаясь в недели. Локки часто навещал Улиссу и подолгу сидел рядом, надеясь, что она вот-вот очнется и откроет глаза, но этого почему-то не происходило. К его досаде, метаморфа очнулась первой. В очередной раз придя навестить драконицу, он внезапно почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Прижавшись к боку Улиссы, метаморфа настороженно следила за каждым его движением сквозь закрывавшую пол лица спутанную гриву алых с золотом волос. Однако взгляд ее золотых глаз странным образом изменился. Он уже не был таким холодным и хищным, как во время злополучного боя, и больше походил на взгляд Улиссы. Даже черты лица ее стали как-то мягче. Однако неприязнь, которую испытывал к ней Локки, была слишком велика, чтобы оценить эти перемены. Умом он понимал, что она - дочь Улиссы, но слишком хорошо помнил меч, вошедший в грудь драконицы по самую рукоять, и не мог заставить себя даже назвать ее по имени. Для него она оставалась чудовищем. Он прекрасно понимал, что метаморфа никогда и ничего не совершала по своей воле, что ею всегда управляла лишь воля ведьмы, которой невозможно было противостоять. Но все равно не мог простить…
Может быть, если бы Улисса, наконец, пришла в себя и пошла на поправку, он смог бы настроить себя иначе, но драконица по-прежнему пребывала между жизнью и смертью, метаморфа же, напротив, набиралась сил. Ее раны почти затянулись. Она часто и подолгу разговаривала с Великим драконом, когда он навещал ее, но пещеру, где находилась Улисса, покидать отказывалась наотрез. Точнее, говорил обычно сам Великий дракон, рассказывая ей о племени таурлоков, об Улиссе, о том, кто и как сделал ее метоморфой. Она молчала и слушала, сначала безучастно, а затем все более жадно, но вопросов не задавала. В конце концов все усомнились, сможет ли она вообще когда-нибудь заговорить. Всем было известно, что ведьма вместе с памятью намеренно лишала метаморф и речи.
Недели томительного ожидания складывались в месяцы, а Улисса все не приходила в себя, оставаясь за гранью жизни и смерти, куда никто из их не мог заглянуть.
Локки никак не проявлял своего отношения к метаморфе, делая вид, что просто не замечает ее. Она чувствовала его неприязнь и, когда он приходил, обычно пережидала его визит в дальнем углу пещеры. Однако однажды настал день, когда сердце Локки, наконец, дрогнуло и смягчилось. Подойдя к пещере Улиссы, он услышал тихий плач. Осторожно заглянув внутрь, он обнаружил, что метаморфа плачет, обняв драконицу и уткнувшись лицом в ее шею. Смущенный неожиданным зрелищем, Локки решил подождать, пока она успокоится, однако та, обняв Улиссу за шею, рыдала все безутешнее, и в конце концов сквозь рыдания он с удивлением услышал, как метаморфа, запинаясь, тихо произнесла: «Я люблю тебя, мама! Прости меня!». Стараясь ступать как можно тише, Локки в задумчивости покинул пещеру и в этот день больше не возвращался. На следующий день он впервые заговорил с метаморфой. Вместо того, чтобы, как прежде, молча пройти мимо, Локки остановился, кивнул ей и со всей возможной учтивостью произнес: «Здравствуй, Нэрис.» Удивленная и встревоженная метаморфа, не зная, как реагировать на неожиданный знак внимания, сдержанно кивнула в ответ. В следующий раз он поинтересовался ее самочувствием. Затем как-то спросил, не нужно ли ей чем-нибудь помочь. А собственно, почему нет? Улисса ведь просила его об этом. Наконец, придя в очередной раз навестить Улиссу и поздоровавшись с Нэрис, он спросил, не хочет ли она узнать, как он познакомился с драконицей. Метаморфа кивнула, и Локки, постепенно увлекшись, рассказал ей всю историю их знакомства, начиная с того самого момента, когда Улисса нашла его в лесу. Единственным, о чем он умолчал, была его кровная связь с Нимхар и королевским домом Лориндола, ну и о Драконьем камне, на всякий случай, упоминать тоже не стал. Он не был уверен, что метаморфе стоит знать об этом. Метаморфа слушала его, не перебивая, а когда он замолчал - какое-то время сидела в оцепенении, потом вдруг протянула руку и нежно погладила его морду. Потом встала перед ним и, улыбаясь, коснулась рукой сперва его, а затем своей груди против сердца. Неожиданно он понял, что она хотела этим сказать. Это была благодарность и предложение дружбы. Ее бесхитростный жест тронул Локки. Он подумал, что Улисса именно этого бы и хотела. И в самом деле, кто, если не он, должен был теперь взять на себя заботу о ее дочери, раз уж она сама не могла пока этого делать? … Улыбнувшись в ответ, он сказал: «Буду рад подружиться с тобой, Нэрис. Улисса наверняка одобрила бы это.» Метаморфа кивнула и порывисто обняла его за шею. Локки почувствовал, как в носу у него защипало, и задрал морду, чтобы скрыть навернувшиеся слезы. Обнимала его когда-либо только Улисса.
С этого дня его визиты в пещеру Улиссы стали значительно длиннее, а посещения Великого дракона, напротив, сократились. Теперь с Нэрис разговаривал Локки. И именно с ним она впервые решилась покинуть пещеру. Локки уговорил ее сделать это, пообещав, что все время будет рядом, а Астис в их отсутствие ни на миг не оставит Улиссу.
По просьбе Великого дракона, Локки привел Нэрис в Хранилище древностей. Глядя на то, как она с любопытством исследует его, Локки впервые заметил, насколько она красива в человеческом теле, и подумал, что вновь став драконом, она, наверное, затмит красотой свою мать.
Вскоре, по совету Великого дракона, Локки и Нэрис стали время от времени покидать пещеры и совершать все более долгие прогулки по поросшим лесом горным склонам, до самого края долины, принадлежащей Лориндолу. Нэрис быстро восстанавливала силы и вскоре их прогулки стали не только пешими. Крылья Нэрис были не многим слабее крыльев Локки, а стремительные броски и пируэты удавались ей лучше. Она пыталась научить его двигаться так же стремительно, и в конце концов тренировки принесли свои плоды. В числе прочего, он научился довольно успешно уворачиваться от сетей. Им было интересно и весело вместе. От виртуозных полетов они постепенно перешли к шутливым спаррингам, во время которых выяснилось, что обоим есть чему друг у друга поучиться. То, что Нэрис по-прежнему не говорила, им совершенно не мешало. Они все больше привязывались друг к другу и со временем привыкли чувствовать и понимать друг друга на расстоянии, без взглядов и слов.
Астис, ревниво следивший за развитием их дружбы, дулся и тихо завидовал.
А они, радуясь каждому новому дню, вместе ждали, когда же, наконец, Улисса вернется к ним из мира теней, в котором так надолго задержалась.