[InnishFri]

продолжение

Неужели один (единственный!) проступок может перечеркнуть все хорошее, что было до этого, все годы честного и верного брака? Или уж слишком высока планка соответствия ожиданиям Элизабет Проктор? Эта непримиримая женщина начинает раздражать меня. Но не только меня — Джон Проктор тоже теряет терпение. Разговор ведется на повышенных тонах, супруги кричат друг на друга, высказывая претензии, накопившиеся за долгое время. В пьесе меня очень радовало смятение Элизабет в ответ на обвинения Джона — ведь он был прав. Она начинает оправдываться, чем делает малюсенький шажок - к нему... Здесь этого не случилось, я не увидела движения навстречу. Но появившаяся служанка Мэри Уоррен прервала весьма болезненный для обоих разговор.

Мэри Уоррен. Вот актриса, которой я без колебаний отдала бы пальму первенства среди молодежи. Никто не пролил за пьесу столько слез (настоящих!), никого не швыряли из угла в угол так бесцеремонно, ничей персонаж не подвергался такому психологическому давлению... и не совершал таких головокружительных перемещений от палачей к жертвам и обратно. Она была очень убедительна и когда уныло хлюпала носом, и когда ее колотила дрожь от страха, и когда она бросала обвинения в колдовстве в лицо Джону Проктору. Персонаж вроде бы второго плана заиграл всеми красками так, что забыть ее трудно и трудно не посочувствовать. На нее кричали все, кому не лень, трясли, швыряли, лупили, гоняли по сцене плеткой... Наверное, в компенсацию этих сценических мучений актрису выбрали, чтобы она облила Ричарда водой из голубого ведерка... Хоть чуть-чуть отомстила. Но впереди еще три недели спектаклей... Ричард, не зашиби ее там ненароком, она мне нравится!

Появляется пресловутая кукла — действительно сшитая вручную из какого-то холста, очень аутентичная, но ее оставляют на столе, потому что — до кукол ли теперь... Мэри жмется и сторонится злого Проктора, но стоит на своем — она же теперь важная птица! Проктор пока еще не осознал масштабов бедствия, но сильно раздосадован ее непослушанием и тревожными вестями... он хватается за плетку... И словно разряд молнии - «Я спасла ей жизнь сегодня!» Мэри бьет нервная дрожь, но занесенная карающая рука замирает и опускается вниз... Вот, значит, как... И я впервые вижу новое чувство на лице Джона Проктора, чувство, так не подходящее ему, но заставляющее сердце сочувственно сжаться — страх.
Отправив Мэри спать, Прокторы остаются одни. Теперь их объединяет общая беда. Элизабет от страха (не за себя - за детей, и за еще не рожденного младенца), слегка приоткрывается, позволяя себе быть слабой... Джон опускается на колени перед ней... они говорят об обязательствах... об Абигайль... говорят прямо и открыто, наверное, впервые со времени признания Джона. Джон хватает ружье, но его останавливает тихое деликатное покашливание мистера Хейла, проповедника из Беверлея.
Попытка поговорить с Прокторами для Хейла — начало пути признания ошибок. Уже взяты под арест 39 человек. Даже ученый фанатик понимает, что это слишком, и начинает обходить семьи подозреваемых.
С Джоном Хейл уже встречался, и мог составить о нем некоторое впечатление — как о человеке решительном и прямом. Но сейчас Джон очень осторожен, даже - мыслимое ли дело! - напуган. Ведь беда, грозящая его семье, не из тех, с каким он может справиться своими руками... И маленький скромный мистер Хейл — один из вестников этой беды. Но проповедник настроен доброжелательно, он зашел лишь посмотреть, как они живут, да задать пару вопросов...
С вопросами вышла заминка. Как известно из текста пьесы, Джон Проктор не смог перечислить все десять заповедей, «забыв» седьмую — адюльтер, прелюбодеяние. Можно порассуждать на тему — действительно забыл или не захотел говорить, потому что чувствовал вину — но боюсь утомить читателя. Скажу только, что ничего удивительного не было бы, если бы память услужливо стерла даже воспоминания о такой тревожащей вещи, дамокловым мечом нависшей над головой и разъедающей душу немым укором — для этого достаточно и одной Элизабет. Джон не смог выговорить ее даже после подсказки жены, а отшутился, что вдвоем с Элизабет они помнят все заповеди. Смотреть на Проктора, волнующегося, как мальчишка, загибающего пальцы, отсчитывая заповеди... Ричард очень убедительно сыграл эту неуверенность, попытки вспомнить текст, страх провала, от которого зависит больше, чем оценка в журнале... Даже голос его стал выше, моложе, из него исчезло постоянное рычание, за которое хочется покусать режиссера — видимо, такой тембр должен показывать низость происхождения и мужественность массачусетского фермера (ну да, мистер Армитидж не сильно похож на крестьянина, но мне кажется, он справился бы и с меньшими страданиями для горла).

Залу сцена экзамена Проктора показалась очень смешной. Что-то мне всех сегодня хочется покусать. Луна, наверное...

В общем, Хейл не стал придираться. Дал пару напутственных советов и собрался уходить, но столкнулся в дверях с двумя растерянными стариками — Френсисом Нэрсом и Джайлсом Кори. И то, что попавшие в беду мудрые уважаемые люди пришли за советом и помощью к Джону Проктору, говорит само за себя.

Френсис Нэрс. Один из двух персонажей, претендующий на какую-то хоть юмористичность. Смешной, немножко нелепый старичок с белоснежными кудряшками вокруг блестящей лысины. Растерянный — он появляется впервые, когда забирают в тюрьму его жену. Он безусловно честный и добрый человек, на каких держится обычно любая община, но никто и не подозревает об этом, пока не потеряет такую опору.

Известие о том, что Ребекка Нэрс арестована, шокировало мистера Хейла. Ведь ее слава почтенной и благочестивой христианки давно вышла за пределы Салема. Но Хейл еще пытается бормотать какие-то оправдания, хотя уже ясно — его красиво устроенный академический мир рушится на глазах, и он сам причастен к этому. Старики приходят к Джону за советом, помощью и утешением, но утешать скоро придется его — Иезекииль Чивер и маршал Херрик приходят с обыском и ордером на арест Элизабет Проктор.

Иезекииль Чивер — довольно неприятный тип. И зачем только Элизабет посылала Джона к нему для объяснений про вранье Абигайль? Он знает Джона всю жизнь — но этого мало, чтобы быть приличным человеком. Он берется за подлую работу и выполняет ее с видимым удовольствием, таская в тюрьму своих соседей. Карьерист и подпевала.
Маршал Херрик. Совсем маленькая роль. Нельзя говорить «маленькая», не бывает маленьких ролей... и далее по тексту. Но если сравнивать с Ричардом, Том Петерс действительно невысок... Да, я запомнила фамилию! Во-первых, Том Петерс — дублер Ричарда из второго состава (и он реально на него похож, что автоматически делает его моим другом). Во-вторых, он хороший актер. В-третьих, он пытался защитить Проктора, заступиться за него (он мой друг дважды). В-четвертых... ну, просто интересный мужчина.

Начинается фарс с куклой, обвинениями и потрясанием ордером на арест (который Проктор решительно рвет на клочки, и, заботясь о фанатах, бросает Чиверу в лицо прямо у кресел первого ряда). Элизабет, соглашающаяся добровольно идти в тюрьму, чтобы Джон не наделал глупостей, Проктор, готовый драться за свою жену, как лев, мистер Хейл, успокаивающий всех (и прежде всего себя самого), что все образуется и «суд разберется», Мэри Уоррен, валаяющаяся на полу в изнеможении после того, как ее в очередной раз встряхнули, пару раз швырнули и наорали... Старики, мнущиеся в нерешительности — то ли помогать Джону, то ли подумать о собственных женах в тюрьме...
Элизабет — вот кто прекращает весь этот бедлам. Она решительно шагает вперед, попутно давая Джону и Мэри указания насчет детей и хозяйства. И только в конце жалобное «Спаси меня, Джон...» выдает ее внутреннее состояние. Проктор послушно, как ребенок, кивает, но до последнего цепляется за ее руку, которую она в этот раз не отнимает... но пожатие прерывают тюремщики. Джон от внутренней боли гнется и почти падает на пол, и только звон наручников с улицы вызывает в нем последнюю вспышку гнева — но это уже скорее отчаянье, потому что все, находящиеся в доме в глубине души понимают, что не увидят своих любимых больше никогда.
Когда уводят Элизабет, Джон, привыкший действовать быстро и решительно, и распираемый жаждой немедленного действия, вдруг замечает Хейла, который все еще крутится под ногами. Хейла спасло только то, что он включил оскорбленное достоинство (о, вечное оружие интеллигенции!) и ушел, не дожидаясь, пока Джон осознает всю глубину его вины в произошедшем. Сам мистер Хейл ее тоже до конца еще не осознал. Рука его крепка, а убеждения непоколебимы.
Старики, чувствуя неловкость и бессилие помочь, потихоньку тоже тянутся к выходу, унося с собой фонари... сцена вновь погружается в полумрак, оставляя горько плачущего Джона Проктора лежащим головой на столе... Да, он плакал, не просто красиво капая слезами из глаз, плакал всем существом, когда перехватывает горло и голос срывается на дискант... когда не хватает дыхания и уже не стесняешься, а ловишь воздух ртом, и плевать, что скажут люди... когда морщишься от боли и давит в груди... Нет картины, больше рвущей сердце, чем так плачущий сильный мужчина. И он остался один, совсем один, постепенно стихли всхлипы, когда схлынула первая волна боли... Но еще одно маленькое существо сжалось в комок в углу комнаты...
Ох, Мэри Уоррен, опять ты некстати напомнила о себе... Конечно, вся мощь нерастраченного гнева Проктора обрушилась на нее снова. Она должна пойти с ним завтра в суд — и сказать всем правду. Но то, что кажется естественным Джону Проктору, не по силам маленькой и слабой девчонке... Мэри лежит на полу, скрючившись, и только отчаянно рыдает, повторяя «Я не могу!», постепенно затихая...
Джон Проктор стоит перед залом, но смотрит он не на людей. Он видит что-то, недоступное нашему взгляду., и говорит, обращаясь скорее к самому себе — но и ко всем сразу: «Мы те же, что были всегда, но теперь без одежд, и на нас дует ледяной ветер, посланный Богом...» Широкий луч света накрывает его, и в этот свет он медленно уходит по центральному проходу, а ставшая торжествующей музыка провожает его со сцены... Свет гаснет, и только затихающие всхлипывания Мэри - «Я не могу!» - остаются в ушах. А в сердцах — конечно, Джон.
Конец второго действия.