Я внимаю этим речам и раздумываю. С одной стороны, все звучит хорошо и правильно, и вроде нигде само себе не противоречит. Действительно, идти на Касиба с открытым забралом бессмысленно, и если и есть шанс на него воздействовать, то только окольными путями и тайными проходами через задние калитки. Но с другой стороны возникает вот такой вопрос: зачем все это эфенди? Ведь официально он расследует кражу золота, а это дело, в общем-то, рядовое. Никто ему за успешное раскрытие не только орден не даст, но даже и по службе вряд ли повысит. Опять-таки, одно нераскрытое дело эфенди наверняка может себе позволить без ущерба для репутации, и никто ему за это на службе по голове не настучит. Ему ничего не мешает сейчас развести руками: извините, ребята, сами видите, у кого ваше добро, плетью обуха не перешибешь. Так и ради чего ему набивать себе шишки и лезть на рожон? Он настолько перфекционист? Не верю.
Если я соглашусь на его требования сразу, эфенди что-то заподозрит. Поэтому я для виду еще покочевряжусь.
- Но хотя бы для твоей собственной безопасности…
- Беспокоиться не о чем. Никто из тех, с кем я хочу увидеться, не назначит встречу в каком-нибудь притоне. Все будет исключительно в благополучных кварталах.
- Как будто в благополучном квартале не могут убить, - хмыкаю я.
- Уверяю тебя, угроз для меня там будет не больше, чем сейчас в твоем обществе.
Это он нарочно, что ли, напрашивается?
- Эфенди, ты собираешь шагнуть в пасть льва! – всплескиваю я руками. - Да проклянет меня Белиар, если я отпущу тебя к подобным развратникам одного и без сопровождения!
Оба мы знаем, что это игра, но почему бы не сыграть разок, правда?
- Если серьезно, мне надо подумать. Утро вечера мудренее, завтра я скажу тебе, что мое величество нарешало. А сейчас уже поздно, и тебе засиживаться долее у молодой женщины неприлично. Что скажут про меня соседи?!
Я едва в состоянии дождаться, пока, по моим прикидкам, эфенди отойдет от моего дома на достаточное расстояние. Потом выскакиваю в ночную тьму и чуть ли не бегом спешу в караван-сарай. До утра это не терпит, Лурц должен узнать обо всем немедленно. Во-первых, местная полицианерия об орках не имеет и понятия. Потому что иначе там бы знали, что орки день-деньской околачиваются в Абулькхани, и эфенди не был бы так удивлен, услышав, что я в курсе местонахождения слитков. Значит, в Иштаре эфенди не болтает о нас по крайней мере коллегам и по крайней мере пока. А во-вторых и в-главных, одному простому мора-сульскому полицианеру, пусть даже очень умному, не под силу разоблачить Касиба. Не стоит даже пытаться. И вряд ли кто-то из его начальства, услышав, что эфенди надобно отъехать в Иштар, воскликнул «вот и прекрасно, вот тебе заодно еще одно дельце: разнюхай-ка там насчет Касиба». Не верю я в такие совпадения. Так что если эфенди не врет насчет своих намерений, вывод из этого только один: кому-то он все-таки рассказал о нашем тайном деле, и случилось это еще в Мора-Суле.
***
Конечно, не может быть и речи о том, чтобы позволять эфенди ходить куда-то без надзора, тем более в такой туманной и непонятной обстановке. Еще чего не хватало! Но сообразно нашему очень хитрому плану продолжим прикидываться, сделаем вид, что он меня убедил, и орки просто станут следить за эфенди издалека. Хотя это будет нелегко: он ведь наверняка будет предполагать нечто такое, и вообще эфенди все-таки профессиональный полицианер. Но орки тоже не лыком шиты, и я в них верю. Поэтому утром я пишу эфенди записку соответствующего содержания и отправляю ее с Ругбумом.
На сегодня, помимо прочего, у меня запланировано два дела. А заодно в голову забредает мысль, недодуманная вчера: хорошо, Касиб – глава мафии, и это есть факт. Но всякого рода мафия – она для людей, которые по каким-то причинам не могут добиться чего-то существенного легально. Для отщепенцев, парий, но никак не для братьев правителей. Касиб и так второе лицо в государстве, если не по должности, то по рождению. У него и так все есть, кроме разве что трона. Чего ему не хватает? Зачем ему все это надо? Позарез хочется чем-то руководить или насолить старшему брату? Или просто нравится щекотать себе нервы, занимаясь подобного рода вещами? И как пути его, дворцового жителя, вообще могли пересечься с организованной преступностью, не говоря уж о том, чтобы ее возглавить?! Я этого не понимаю. Еще больше я не понимаю, зачем я ломаю над этим голову. В конце концов, какая мне разница, почему и как Касиб стал тем, кем он стал? Для меня это что-то меняет?
Потом забредает мысль другая, которая тоже мимоходом заглядывала еще вчера (вчера у меня был День Разнообразных Мыслей, не иначе): насколько я понимаю, при наличии гарема список наследников с примерно равными правами должен быть весьма велик, и взошедшему на престол правителю принято быстро ликвидировать всех остальных претендентов на ту же должность. Я вспоминаю, что болтают аборигены на эти темы. У покойного Джубайра было как минимум восемь сыновей от разных жен. Сейчас остались двое, Зубен и Касиб. Шестеро прочих отправились на тот свет насильственным образом, невзирая на решительное сопротивление некоторых из них. Особых подробностей мне не рассказывали, но без того ясно, что это была не слишком приятная история. Тогда почему Касиб вообще здравствует?! За что ему такая милость? Да еще при том, что у Зубена пока нет детей. У Касиба, впрочем, их тоже пока нет. Возможно, дело в том, что они полнородные братья: у них не только общий отец, но и общая мать. У всех есть свое слабое место – может быть, у Зубена это братская любовь. Их мать умерла примерно полтора года назад, и Зубен, как полагается, объявил месяц траура во всем Варранте. Может быть, матушка на смертном одре взяла с Зубена страшную клятву не трогать младшенького или еще что-то подобное.
Но все это исключительно из разряда предположений. Меж тем пришла пора узнать, до чего удалось доискаться светочу словесной премудрости.
То ли я пришла слишком рано, то ли ибн-Муфид сегодня замешкался, но пока он еще дочитывает полагающийся урок, а я коротаю время ожидания в обширном внутреннем дворе Наар-аль-Хака, наблюдая, как с воплями носятся туда и сюда школяры помладше, и от души зубоскаля над неуклюжими заигрываниями школяров постарше. Да, в самом деле, в этом строгом гнездилище учености я смотрюсь довольно-таки вызывающе, и теплую компанию, собравшуюся вокруг меня, суровые наставники того и гляди разгонят за взрывы нечестивого хохота.
- Она ж в ответ: «молитесь Белиару!» - предупреждающе восклицаю я, потому что поверх голов вижу, как к нам приближается чья-то зеленая чалма внушительных размеров, и похоже, мы сейчас таки получим за наше поведение.
Школяры поспешно оглядываются и расступаются, но в зеленой чалме оказывается ибн-Муфид. Значит, нагоняй не состоится. Наверное. Тем более, что наставник в изящной словесности должен оценить мой возглас по достоинству. Это ведь тоже из стихотворения:
«Красавица! Твоих бровей изгибы
Как сабля палача, кровь проливают,
При виде их смущается мой разум -
Она ж в ответ: «Молитесь Белиару!»
И означает настойчивый совет обратить свои мысли к праведности. Где же и демонстрировать свою начитанность, как не здесь?
Хоть Ибн-Муфиду и пришлось кое над чем изрядно поломать голову, ему есть чем меня порадовать. Я угадала правильно, обе фразы из стихов. Первая – это, судя по всему, стихи поэта Хиляля, который жил примерно лет двести назад. Написаны они какой-то его возлюбленной, нельзя точно сказать, какой именно – судя по дошедшим до сего дня сведениям, Хиляль постоянством не отличался, и стихи его адресованы многим женщинам. А «судя по всему» оттого, что строчка чуть изменена. В оригинале должно быть не «к аль-Матфараг», а просто «к становищу». В остальном же все совпадает.
Что же до второго отрывка – это стихи Зейда. Зейд жил давно, еще в языческие времена, и о нем мало что известно. Строго говоря, неизвестно даже, существовал ли такой человек вообще.
Не найдется ли у почтеннейшего клочка бумаги, чтобы я могла записать стихи и не полагаться на память? О, почтеннейший уже весьма предусмотрительно сам выписал оба стихотворения на отдельный листок, конечно, чтобы мне забрать это с собой.
Не стали ли эти стихи или отдельные их строки чем-то вроде пословиц или афоризмов, которые всем известны, или, может быть, приобрели какой-то иной смысл? Нет, не стали и не приобрели. Это просто стихи, даже не слишком популярные. Но, впрочем, и не слишком забытые. Короче говоря, нет ничего невероятного, чтобы какой-нибудь любитель чтения знал их, но и просто так с ходу их тоже никто цитировать не будет. Вот и все, что ибн-Муфид может сказать на эту тему. Мне остается только поблагодарить его, присовокупив к пышным словесам нечто более материальное. Ибн-Муфид, как и положено, в изысканных выражениях отказывается, но на мое счастье, есть способ сократить церемонии.
- Неизбежна тебе награда! – возглашаю я.
После этого все возражения должны быть оставлены.
И теперь мы с Ругбумом будем думать на всю катушку. Раз неизвестно никаких дополнительных обстоятельств… да и вообще, не стоит умножать сущности сверх необходимого. Кто знает, может, Умм-Маджид и провела всю жизнь за изучением литературы, но эфенди на книжного червя никак не похож, так что вряд ли тут дело в какой-то очень хитрой тонкости. Вероятнее всего, смысл скрывается только в самих словах. Я разворачиваю бумажку и зачитываю вслух:
------
Спешил, погоняя верблюда, туда,
К Унейзе где страсть моя не угасала.
Но пусто жилище, остыла зола,
Следы ног любимой ветра заметают.
Где смех раздавался и песни ее,
Пугливые бродят отныне газели.
И филин пустынный гнездо свое вьет,
Где рук ее нежных браслеты звенели.
Ушел караван кочевой поутру,
Любимую вдаль он унес в паланкине.
Не надо источников мне на пути:
Бурдюк я наполню слезами своими.
В разлуке с Унейзой не надо огня,
Ведь пламя любви обогреет меня.
Здесь буду я ждать терпеливо, покуда
К становищу вновь воротятся верблюды.
И снова Унейзы пусть взгляд назначает
Те встречи тайком, что любви подобают.
------
Пламя грозы далекой
Сердце теснит вдруг тоскою
По дням ушедшим, забытым,
Скрытым поныне тьмою.
Полнилась чаша усладой –
Ныне полна лишь заботы.
Кто чужеземцу поможет,
К векам чьим сон не приходит?
В горе своем одинок он –
Счастье сменилось невзгодой,
Прочь отвернулось время,
С собою забрав свободу,
Пленное слово надежно
В устах запрет запечатал,
Крепко в оковах держат
Руки сынов разврата.
Начнем со второго стихотворения, потому что с ним все кажется более-менее понятным. Просьба о помощи и невозможность действовать свободно. По-моему, инотолкований тут быть не может. По разумению Ругбума тоже. К кому относятся последние две строчки, у нас и вовсе не вызывает никаких сомнений.
- Во хам! – восклицает Ругбум.
- И не говори. Приложил вас так уж приложил, – поддерживаю я. – А сам-то кто?
- А чо только нас-то? Тебя нет, что ли?
- Ну какой из меня сын? Только дочь. Так что я одна такая хорошая, а вы все…
Можно переходить к первому. Ясно, как день, что ни о каких любовных шашнях речи быть не может. Что остается, кроме этого? Сожаление, что кого-то нет на месте, кого давно не видел, желание с кем-то встретиться. Если эфенди процитировал не первые строки стиха, значит, в них, наверное, и заключается самая суть. Он будет ждать, пока ему назначат тайную встречу. Ага, а может, Умм-Маджид эту самую встречу и должна была организовать в своем доме? С кем? Спорю на что угодно, строчка была изменена сознательно, а не в результате ошибки. Если бы эфенди, допустим, плохо помнил бы стих, вместо «становища» было бы какое-нибудь «стойбище» или «стоянка» или еще что-то в таком духе, но никак не имя собственное. «Аль-Матфараг» - «смотрящий» или «зоркий» - это может быть намеком на чье-то имя или фамилию. Или на прозвище, известное только узкому кругу лиц. Без дополнительной информации мы никогда не угадаем, к тому же мы ведь в Иштаре и не знаем никого. Но что здесь зарыта собака – это несомненно.
Так, стоп. «Сыны разврата» - а точно ли это мы? Или по крайней мере, точно ли это только мы? Ведь послание было передано через меня. А если я вхожу в число этих самых… недоброжелателей, скажем так, то значение послания могло стать мне известным – собственно, так оно на практике и есть - а через меня и остальным… эээ… недоброжелателям. А уж ответ на это послание стал бы известен стопудово – и так оно и получилось. От нас одних нет смысла прятаться. Из этого следует вывод, что не мы одни числимся в «сынах разврата». Эфенди приходится действовать с оглядкой как минимум на кого-то еще, и этот кто-то – не мафия. Вопрос стоимостью в миллион: а кто?
Кроме официальных властей, у меня больше нет версий. Но если эфенди скрывает от них, что ищет слитки, - это как раз то, что мы от него и хотели, и в таком случае зачем ему таиться от нас?! А если он скрывает от властей что-то еще, то что именно? Если Зубен и впрямь так уж собрался взяться за мафию, он должен только приветствовать любые попытки ее разоблачить. Что-то здесь не то. Какое-то двойное дно временами прощупывается в этом деле…
И тут мою голову посещает третья мысль, и опять со вчерашним душком. Давеча совсем уже почти перед тем, как спровадить эфенди, я размышляла о том, что и с него взять нечего, и сам он никому не нужен, поэтому он, скажем так, несколько преувеличивает свою ценность. Так вот, я была неправа. Сдается мне, эфенди ведет какую-то хитрую и непонятную двойную игру. В этом случае его тайны представляют интерес для законного правительства, и он опасается, что узнай поганка я об этом, сдам его со всеми потрохами официальной власти к вящей своей выгоде. А поскольку никаких контактов наверху у меня нет, это означает, что либо эфенди крайне осторожен, либо тайны его велики суть.
И голова у меня уже кругом от этих загадок.