[Britu]

Обещанная вторая часть Беседы с Ричардом Армитиджем

Источник - Richard Armitage in Conversation Transcript - Part Two

Интервью местами чересчур откровенное. Я даже хотела убрать пару слов из перевода, но, как говорится, из песни слова не выкинешь, так что я их оставила.

Думаю, людям любопытно узнать, каким образом вы так быстро восстанавливаетесь после дневных спектаклей по средам и субботам? Как вы проводите этот час? Очень плотно обедаете?

РА: Я принял твердое решение - никакой выпивки. Ты просто должен планировать свой день. А еще мы делаем совместную разминку, голосовую разминку. Ты просто делаешь все шаг за шагом. Был момент, когда я думал, что могу сделать дневную версию этого спектакля, которая будет частично походить на основную версию, но эту пьесу невозможно упростить. Она берет тебя за горло, и сколько ты ни говорил бы себе, мол, я должен сделать это иначе, ты не можешь. Ты просто обязан отыгрывать каждый такт пьесы. Мы с Анной, которая играет Элизабет, как то раз переглянулись перед началом дневного спектакля, и она сказала: "Я собираюсь прихватить с собой на сцену стул и посмотрим, что произойдет." Это именно то, о чем нам постоянно твердит Яэль: "Позвольте событиям пьесы случиться с вами. Не надо решать, как вы будете ее играть. Вы должны прожить ее шаг за шагом, и тогда события пьесы произойдут с вашими персонажами. И если вы позволите этому случиться, то вы сами не заметите, как окажетесь на втором субботнем спектакле с огромным зарядом энергии и способностью сыграть финальную сцену."

Значит, по воскресеньям вы весь день спите?

РА: В 8 утра по воскресеньям я уже в тренажерном зале. (смеется)

Вы ездили в Массачусетс. Вы устраивали себе экскурсию по местам событий?

РА: Да. Я уже давно хотел съездить в Салем, просто потому что, прочитав пьесу, был очарован ею, но все не было удобного случая, а здесь подвернулась возможность. Я отправился и прибыл на место весенним вечером во время удивительного солнечного заката. Так что, когда я произношу реплику Джона "Массачусетс так прекрасен весной", я знаю, как это выглядит, потому что приехал туда именно в тот момент, когда садилось солнце. Я и поехал туда, чтобы воссоздать в своей памяти более полную картину, которую иначе никак не получишь. Я видел место, где стоял дом Проктора; видел ручей, который протекает по его полю; видел поляну в лесу, на которой предположительно танцевали девушки, и дорогу, по которой Проктор ходил из деревни Салем в город Салем. Дом Ребекки Нерс сохранился довольно неплохо, и в нем есть крохотная детская колыбель, которую я сфотографировал и показал Анне. Было что-то в этой детской кроватке с куклой... Все эти вещи помогают тебе сконцентрироваться, когда выходишь на сцену во втором действии. Я могу закрыть глаза и представить, где он сидел. Я знаю, где он был, особенно когда говорил: "Я работал около опушки леса." Это правда. И еще я думаю, есть место, где он остановился перед тем, как войти в дом; место, откуда он любовался закатом, и я знаю, где оно находится, потому что был там. Это лучше один раз увидеть, чем сто раз об этом услышать

Проще всего думать о Джоне Прокторе как о символе, о котором написано много статей, но вы создали выдающийся образ. Расскажите нам о решении изобразить его в трехмерном измерении, а не плоским символом...

РА: У меня и мысли не возникало делать из него символ. Разумеется, я рассматривал его прежде всего как человека своего времени. Его первым и главным приоритетом было выживание. Его жизнь в пуританских условиях тех времен была очень трудной, и это стало для меня отправной точкой. Попытка прочувствовать это стала тем самым, над чем мы работали в репетиционном зале, потому что у нас очень легкая жизнь, и попытка понять, что происходило с этими людьми изо дня в день, была очень важна. Мы много работали над физической составляющей. Я точил топор в течение четырех часов. В первые несколько минут ты думаешь: "Я знаю, как точить топор", а четыре часа спустя ты думаешь: "Вот теперь я точно знаю, как надо точить топор". Во время своей поездки в Салем я отправился на ферму и пару дней работал там с коровами... убирал навоз, чтобы узнать, что чувствуют люди, которые ежедневно занимаются этим тяжелым трудом. Сначала надо влезть в шкуру своего персонажа, а уже потом выяснять, что Миллер хотел вложить в его душу и в его сердце.

Интересно, что эти события напоминают о маккартизме. Однако, на мой взгляд, более интересно именно то, что они имеют отношение к тому, что происходит прямо сейчас. Должно быть, интересно играть это восемь раз в неделю?

РА: Так и есть. Гениальность этого драматурга в том, что он понял, что писать о маккартизме надо не в виде точки зрения современника, а в виде притчи. Он знал, что люди будут обращаться к его произведению снова, снова и снова. Часть моей подготовки к этому спектаклю заключалась в том, чтобы ежедневно приходить на час раньше и читать несколько писем. И там было письмо, отрывком из которого я хочу поделиться с вами. Я не собираюсь говорить, кто его написал, но оно по-настоящему тронуло меня... (Читает письмо от человека, который вырос на окраине Берлина и, вспоминая разрушение стены, распрашивает отца о телепрограммах, которые его поколение могло смотреть, и о различных проблемах 1950-х гг)
Письма, подобные этому, я получаю ежедневно отовсюду... Я получил письмо от мальчика, который в данный момент живет в Газе. Он чувствует то же самое. Он не смотрел пьесу, но у него есть интернет и он погуглил содержание пьесы и отзывы людей о ней. Письма до сих пор приходят сюда и будут еще приходить некоторое время, потому что свобода и независимость, которыми мы наслаждаемся в Соединенном Королевстве, достались нам с большим трудом и нуждаются в защите. Всегда существует тень угрозы, которая в тяжелые времена рано или поздно пустит корни и заставит нас делать друг другу те ужасные вещи, о которых написал Миллер. (Продолжительные аплодисменты зрителей)

Что вы испытываете в оставшиеся одиннадцать дней: чувство печали из-за того, что этот период заканчивается, или чувство удовлетворения?

РА: И то, и другое. Еще есть чувство "Сколько еще? Сколько мне еще осталось?" Я чувствую, что прогон спектакля заканчивается. Я постоянно думаю: "Не знаю, смогу ли я сделать еще один", но благодаря письму, которое читаю перед спектаклем, нахожу для этого силы. А благодаря нашей труппе у меня появилось чувство хорошо выполненной работы. Однако мы всегда должны двигаться дальше. Это именно то, что Яэль заложила в нас с самого начала. Даже во время последнего спектакля я буду перелистывать сценарий в поисках того, что мог пропустить; того, что мы не заметили. Во время такого долгого прогона, как этот... хотя 12 недель - это не так долго... самым лучшим событием для меня было что-нибудь новое, будь то новая идея или новая реплика, которую ты раньше никогда не слышал, и каждый раз я с благодарностью воспринимаю что-то новое, что помогает сделать этот спектакль лучше. Новая идея или новое слово дадут толчок и мне, и всей труппе из 23 человек, которых пьеса сплотила с самого начала. Никто не работал спустя рукава. Никто не отвлекался на телефонные звонки. Мы все были полностью сосредоточены.

Есть еще несколько вопросов, а в нашем распоряжении осталось всего 10 минут до того, как Ричард уйдет готовиться к вечернему спектаклю, так что мы зададим только парочку. Выберем их наугад. Вот один из лучших: "После столь сложной роли в течение нескольких недель вам не хочется сделать мюзикл или комедию?"

РА: Мюзикл - нет! Один из проектов, который мы рассматривали, была роль в комедии "Скиталец" не так давно, но мы не смогли найти подходящее место, и из этого ничего не получилось. Но да, комедия могла бы стать хорошим противовесом этой пьесе.

Вот интересный вопрос: "После такого длинного прогона вы сможете избавиться от Джона Проктора?"

РА: Эээ... На этот вопрос по-настоящему трудно ответить до тех пор, пока я не начну пытаться избавляться от него. Раньше мне задавали другой вопрос: как я выхожу из роли после спектакля? Это очень своеобразный процесс. Когда я ухожу со сцены, я иду в душ и смываю с себя все. И это носит некий символический характер: я как бы говорю спасибо, что вернулся и навестил меня еще раз. Мне кажется, что будет невежливо, если я попытаюсь отбросить его в сторону, отделаться от него и от людей, ожидающих у служебного входа, но я пребываю в некоторой растерянности... Я слышу разговоры на расстоянии, но не вполне понимаю людей, потому что он все еще здесь, и я не сопротивляюсь этому. Я позволяю ему быть здесь, потому что завтра вечером он снова мне понадобится. Не знаю, смогу ли я избавиться от него. Я действительно пока этого не знаю.

Вот еще один вопрос: Есть ли у мистера Армитиджа любимая сцена или даже любимая реплика в "Суровом испытании"? Или такое место, где он думает: "Слава Богу, что все закончилось?!"

РА: Должен сказать, что моей любимой частью пьесы является начало второго действия. Думаю, Миллер написал первое действие как увертюру... Я люблю музыку и слушаю много классической музыки... Увертюра - это часть, в которой композитор демонстрирует все темы, которые вы услышите в остальных частях его произведения, а первое действие в пьесе очень бурное. Это словно репетиция событий, которые витают в воздухе. В начале второго действия оказываешься в центре очень болезненных, расползающихся по швам отношений, которые пытаешься наладить. Я просто люблю походить перед выходом на сцену и ощутить эту надвигающуюся угрозу, которую только что видел в увертюре, а потом решить, как мы будем отсюда выходить. Я очень люблю ту часть, где эти двое пытаются склеить свою жизнь и двигаться дальше.

Вы слушаете музыку за кулисами в своей гримерке, чтобы помочь себе сконцентрироваться?

РА: В основном я слушал композитора по имени Дэвид Дарлинг. Он написал великолепную сюиту для виолончели, которую я часто слушаю у себя в гримерке. Музыка Арво Пярта, которую я принес, была моим личным вкладом в постановку. А еще я слушаю музыку под названием "Forty Eight Responses to Polymorphia" Кшиштофа Пендерецкого, которая выводит меня из равновесия! Это скрипки, но они звучат подобно крику, вызывают у меня тревогу и помогают внести чувство дисбаланса в мою актерскую игру. Так что обычно в моей гримерке звучит музыка, которая отпугивает людей! Они подойдут, чтобы постучать в дверь, и уходят, мол, "Ох, нет... Я зайду попозже."

У вас есть какой-нибудь ритуал перед выходом на сцену?

РА: Во время четвертого действия меня рвет и я мочусь, но об этом никто не знает (смеется), так что я стараюсь не есть слишком много, потому что еда находит обратный путь. Я делаю физическую разминку. В самом начале пьесы у меня есть немного свободного времени, и я устроил себе нечто вроде ритуала, но не из суеверия, а просто потому что мне нравится отключить свет и посидеть в темноте.

После 13 лет вдали от сцены, пока вы снимались для кино и телевидения, после всей этой суеты, каково было возвращаться к дисциплине, когда нельзя выйти за установленные самим собой рамки, и следить за этим?

РА: Я всегда держал себя в рамках. Я играл в театре маленькие роли и долгое время чувствовал себя очень не комфортно в те несколько мгновений перед выходом на сцену, когда в горле появляется комок и ты до ужаса боишься сделать шаг, но, как это ни странно, вернувшись на сцену 13 лет спустя, я не чувствую этого страха... Я чувствую себя двигателем, который набирает обороты, чувствую, как у меня поднимается уровень адреналина. Перед первым выходом Проктора я смотрю на монитор, установленный прямо под сценой, слежу за ходом спектакля и замечаю, что меня заводит то, как кричит Бетти, когда она тащится вдоль сцены за Абигайль, что эти крики как бы побуждают меня к действию. Все страхи, которые я чувствую, как бы фильтруются через этот крик и толкают Проктора вверх по лестнице. Разумеется, жизнь героев пьесы наполнена страхом, так что все мы берем этот страх на сцену вместе с собой.

Местами это очень душераздирающая пьеса. Вы с коллегами собирались вместе после спектакля?

РА: Хотел бы, если б мог. Некоторые освобождались на 15 минут раньше, так что они приходили в бар первыми, но я не пью, так что меня, скучающего, отправляли домой. Так что пока мы не собирались, но соберемся...

Играя роль Джона Проктора, вы изменились как личность? И если да, то как?

РА: Мне жаль разочаровывать человека, который задал этот вопрос, но я просто не знаю. Предполагаю, что я чувствовал какие-то изменения, в которых, думаю, я открыл часть себя, или Проктор открыл часть меня, или каким-то образом я открыл часть Проктора. Я не знаю, что это за часть, но сначала она меня пугала, но боялся я недолго. (Бурные аплодисменты, и Армитидж быстро покидает сцену.)