Перевод
интервью для The Gurdian
Ричард, даже спустя несколько месяцев после спектакля "Суровое испытание" я все еще ощущаю его запах. Запах ладана заполонил весь театр...
Это одна из тех вещей, к которой привыкаешь день ото дня. Вообще-то в репетиционном зале мы уделяли достаточно внимание воздействию на обоняние. Саманта Колли, сыгравшая Абигайль, мыла волосы всегда одним и тем же шампунем, и этот запах стал моим хорошим знакомым. А я нарочно не использовал никаких лосьонов после бритья, потому что чувствовал, что Проктор не может пахнуть ничем другим, кроме как фермой. Не думаю, что фильм сможет передать запахи! Возможно нам придется ходить вокруг с кадильницами...
Вам следовало использовать "Сенсораму"...
Ну, Ричард Хаммертон, отвечавший за звуковое оформление, во время репетиций работал с частотой, которая заставляет вибрировать сидения в зрительном зале. Это нечто вроде акустического пульса, чтобы подчеркнуть накал пьесы. Кресла в партере будут дрожать. Мне нравится идея воздействовать на зрителя таким образом.
Расскажите нам о съемках "Сурового испытания".
Это происходило в течение трех дней, так что у съемочной группы было три возможности снять то, что нужно. Работники "Digital Theatre" приходили пораньше и рассаживались на различные места, чтобы определиться с лучшими углами для съемки. Они установили шесть камер в обычных местах и еще одну наверху, которую направили на сцену. Единственной трудностью стала сцена, где я снимаю рубашку, чтобы умыться. Мы не хотели, чтобы она потеряла свое значение в фильме, потому что она показывает, каким уязвимым становится человек, когда обнажает спину. Но спрятать провод микрофона на моем теле было трудно, и мы закрепили его у меня на боку.
Что делает Проктора такой хорошей ролью?
Это человек с пороками в расцвете лет, который обнаруживает, что находится в чрезвычайно сложном положении, когда он противостоит своей общине, Богу и самому себе. Он сам осуждает себя. Он считает, что совершил смертный грех и не знает, как найти выход. И единственный путь, который он находит, - это дорога на эшафот. Артур Миллер поместил свое сердце внутрь Проктора. Это сродни его представлению о том, как его будут судить на судебных процессах МакКарти. Он наблюдал за тем, как сдаются его друзья и коллеги, как они называют имена или оговаривают себя, и отправился в изгнание, покинув Америку.
Насколько эта пьеса уместна в наши дни?
Когда Миллер писал ее, он уже знал, что ретроспектива станет аллегорией. Эта пьеса не о 1950-х годах. Она даже не о Салеме 1692 года. Любая культура найдет в ней нечто, себе не чуждое. Спектакли по этой пьесе были поставлены на огромном количестве языков. Ее можно отнести ко всякой культуре, в которой, увы, власть подавляет собственный народ через закон и рамки религиозных убеждений.
Этот спектакль требует серьезных физических усилий. Как вы прокладывали путь к этому персонажу?
Яэль Фарбер - наш режиссер - подталкивала нас в направлении физической составляющей. Мы выполняли много физической работы, чтобы попытаться воссоздать мир Салема. Эти люди своими руками построили собственный Иерусалим. Поездка в Салем и изучение того, какой трудной тогда была жизнь этих людей, стали частью моей подготовки.
Три с половиной часа этого спектакля выматывают как зрителей, так и актеров. Должно быть, вы очень сильно уставали?
Это настоящая загадка. В дни, когда у меня было по два спектакля, я думал: "Доживу ли я до конца дня?" А позже, очнувшись у опущенного занавеса второго спектакля, думал: "Не понимаю, как я здесь оказался." Спектакль попросту тянет тебя за собой. Одни люди уходили, чувствуя, что не могут пройти через это, другие брали на себя труд выдержать все эти три с половиной часа. Один час первого действия и 50 минут второго стали неким мерилом того, что мы можем вынести. Наш спектакль - это то же самое, что песня длиной в три с половиной часа. Немногим дольше, и получим нервный срыв. Наш концентрический круг становится условным. Яэль предложила использовать переходы между актами, которые в театре традиционно используют для смены декораций. Она выкроила время, чтобы создать образный ряд и дать всем отдохнуть, что было очень важно.
Вы довольно долго работали вдали от театра. Возвращение было по-настоящему триумфальным.
Я не задумывался над тем, сколько это продолжалось. Примерно 12 лет. Когда я в последний раз стоял на сцене, на меня не возлагали никакой ответственности, и люди приходили в театр не для того, чтобы увидеть меня. Я был мелкой сошкой и мог плавать и причаливать, где попало. Не то, чтобы я так и делал! Это был целый план! Мы с моим агентом подыскивали работу в театре в течение 6-7 лет, на протяжении всей работы в "Призраках". Мы попросту не могли найти подходящего режиссера, подходящей площадки и подходящей пьесы. И вот случился прорыв, и все вышеперечисленное сошлось в одной точке. А затем пришло "Суровое испытание".
Вы начинали в музыкальном театре, не так ли?
Да, но недолго. Я начинал с обучения пению и танцам и ходил на всевозможные открытые прослушивания. Я даже поработал в ансамбле, хотя вообще-то был профессиональным танцором, но довольно быстро осознал, что попал не на ту сцену. Я всегда говорил себе: "Улыбайся и делай вид, будто развлекаешься", и мысленно добавлял: "Ну, не развлекусь, так улыбнусь." Я решил получить классическое театральное образование. В свободное время я ходил на спектакли Королевской Шекспировской Компании, Барбикана и Национального театра, сидел там и думал над тем, чем хочу заниматься. И в 22 года я отправился в театральное училище.
Значит, вы не согласитесь играть в мюзикле "Хоббит"?
Вопрос о мюзикле поднимается время от времени. Я тяну с этой идеей, потому что есть целая куча вещей, которые мне интересно исследовать. Существует еще много дел, которые надо переделать. Это не тот жанр, который меня привлекает... Просто это не моя чашка чая.
Вы собираетесь еще работать в театре?
Я определенно собираюсь снова поработать с Яэль... Не знаю, как скоро это случится, но мы планируем еще одну постановку. Мы хотим по-настоящему расширить и исследовать то, к чему прикоснулись в "Суровом испытании". Но больше я пока ничего не скажу...