И вот еще.
Хорошее.
Горькое.
Острое.
Почему хорошо, что Питер Джексон закончил снимать хоббитов - Город 812
ВСЕМ НАШИМ ВСТРЕЧАМ РАЗЛУКИ, УВЫ, СУЖДЕНЫ
Ну вот, собственно, и всё. Или, как говорил Сэм в одном из лучших за историю мировой литературы финалов, «вот я и дома». Великое путешествие закончилось. Шесть фильмов Питера Джексона по Толкиену сложились в единый сюжет, ставший поворотным для кинематографа XXI века и определивший его нынешний облик.
Когда пятнадцать лет назад новозеландский вундеркинд начинал снимать свою эпопею в окружении толпы настороженных фанов-толкиенистов, всё было иначе. Мы уже, наверное, даже плохо помним, насколько иначе. Скажем, фильмы длительностью более двух часов были серьёзным риском, и многие кинотеатры отказывались брать такие: и зрители не пойдут, и заведению убыток, сеансов в сутки помещается мало. Понятие «трилогии» было редким, даже экзотическим, и применяли его, по большей части, к цепочке «оригинал-сиквел-триквел», где у каждого фильма был самостоятельный, законченный сюжет, вроде «Крика» Уэса Крейвена; о том, чтобы прервать связь событий посередине и заставить зрителей целый год ждать продолжения, и мысли не было.
Что уж говорить о жанре «фэнтези», который занимал в негласной табели о рангах место где-то в самом низу, был презрен и дёшев и сводился, по большей части, к дефиле на лоне дикой природы могучих мэнов в шкурах и дебелых матрон в жестяных бюстгальтерах. Понадобился Горлум, чтобы уяснить: фэнтези — это не про ряженых, фэнтези — про Других, небывалых. Не про рыкающих нечёсаных статистов, но про ублюдков мачехи-природы; не ладный маскарад соблазна с большими порочными клинками и хрипом варварской схватки, но кунсткамера, захваченная ордой мятежных экспонатов, вырвавшихся из своих баночек и всё ещё поблёскивающих капельками спирта. И то, что некогда Горлума, согласно титрам, «сыграл» Энди Сёркис, а ныне дракона Смауга — Бенедикт Камбербатч, выглядит отчасти уступкой технологиям, отчасти — потребой и угодой фанатам, но решительно расходится с сутью происходящего на экране. Да, актёры подарили своим персонажам мимику и голос, но это — аппликация, переводные картинки, зыбкий блик естества, основа же соткана из материи внечеловеческой, и противоестественная плоть сыграна здесь противоестественными цифрами.
Здесь пора сказать главное. «Властелин Колец» и «Хоббит» — не лучшие фильмы Питера Джексона. Немыслимый масштаб поставленной им — и ему — задачи мало кому был бы по плечу, и сам Джексон — не исключение. Будучи режиссёром хорошим и очень, очень умным, он, однако, по природе своего таланта скорее пригоден к камерным историям, нежели эпическим батальным полотнам. Сам он главным своим фильмом считает «Кинг-Конга» — как бы сказал Гофман, «историю одного гротеска»; и правда, в том объяснении в любви к кино, к величию и горечи его иллюзий, авторский голос был наиболее убедителен и звонок, а это — верный признак. Самым сложным и тонким фильмом Джексона остаются его «Милые кости», самым прозрачным и чётким — «Небесные создания»; и то, и другое по фабуле — всего лишь частные, даже семейные истории. А вот битвы легионов, топология сюжета размером с континент, глобальная космогония — это то, с чем он вынужден управляться, это цена, которую он платит за возможность работать с толкиеновским материалом. Двоение Горлума и Смеагорла, палая листва осени эпохи эльфов, смрадная мерзость отказа от борьбы, оптический морок мира, где оказывается надевший Кольцо, страшно искажающееся лицо мудрой леди Галадриэль, проходящей искушение могуществом, — вот что нужно было Джексону от Толкиена и вот ради чего он столь убедительно и столь натужно строил и кроил из себя Бондарчука. Горлум ему интереснее дракона, потому что меньше, дракон — интереснее армий, потому что индивидуальнее, а значит — сложнее. С лязгом сомкнувшие ряды тысячи орков, заполонившие кадр до горизонта, для Джексона не стоят и единого растерянно шевелящегося волосика на плешивой голове Горлума: первое — лишь эффект, ясный, недвусмысленный и безупречно действенный, второе же — драма, где есть ненадёжность, и колебания, и шорох выбора, и вечный диалог со своим представлением о себе. А Питер Джексон — не коммерсант и не публицист, он кинорежиссёр, и потому знает, что из этих двух кинематографом является второе, ибо кино, по сути своей, — искусство ненадёжного отражения.
В третьей части «Хоббита», снабжённой подзаголовком «Битва пяти воинств», всё это виднее, чем раньше. Джексон устал. Он честно досказывает начатое, во исполнение контракта и гештальта, — но, кажется, никогда ещё он так не поспешал, минуя пафос и комкая ритм, перейти от баталий к поединкам между конкретными героями. В поединке с драконом он больше всего внимания уделяет мизансцене, в которой сын — опора для лука отца, а героизм защитников города его занимает меньше, чем трусость ренегата. Он настолько ловко и мастерски освоил, ещё десять лет назад, гаммы массовых сцен и настолько уже не склонен сочинять из них симфонии, — раньше-то сочинял, вопреки склонностям, когда куражу хватало, — что, собственно, заглавная «битва пяти воинств» оказывается сведена к уровню обязательной программы; откатал — и будет. Технично расставляя зацепки для перехода к «Властелину Колец» (Саруман берётся управиться с Сауроном, Леголас отправляется к Арагорну, Гэндальф хмурится от неясных подозрений о кольце Бильбо), Джексон вдохновеннее всего разыгрывает вполне локальный — с точки зрения всей эпопеи — сюжет о «драконьем недуге» короля гномов Торина: об алчности, которая навлекает войну там, где возможен мир, и понуждает прятаться от войны, когда та становится необходимостью и делом чести. Коррозия личности как коррозия мира, механика обесчеловечивания и моральная шизофрения, — на этих своих сквозных темах, начатых ещё в «Небесных созданиях», Джексон строит последнюю часть саги.
Он даже опять — во второй раз — упускает намеченную Толкиеном и вроде бы вполне органичную Джексону тему о том, что путник, возвращаясь из странствий, всегда обнаруживает родной дом разрушенным и что у любого героизма есть оборотная сторона: защищая большой мир, ты тем самым губишь свой, малый. Чем больше силы ты выказываешь в схватке с мировым злом, чем больше тебя закаляют тяготы и подвиги, тем меньше места в твоей жизни остаётся уюту и тихой слабости, которые суть человечность. Во «Властелине Колец» Джексон, хоть и полностью изъяв толкиеновский сюжет об индустриальной революции в Шире, всё же уделил этой теме один короткий кадр — когда герои, вернувшись на родину, сидят тесным кружком за столиком в харчевне и чувствуют себя чужаками. В «Хоббите» же Бильбо возвращается аккурат к аукциону, на котором его бесценные домашние пожитки идут с молотка, — но инцидент мигом оказывается исчерпан, недоразумение разрешено, и к чему вообще был этот поворот, так и остаётся неясным. Возможно, конечно, что в «расширенной», авторской версии тоже будет хоть один кадр, в котором Джексон расскажет о невозможности возвращения домой, — в конце концов, расширенная версия «Властелина Колец» некогда оказалась намного лучше прокатной, и концентрированный экшн оказался там снабжён всеми (ну, почти всеми) нужными смысловыми и лирическими мотивировками. Но надежды мало. Джексон устал.
Лучше всего это, возможно, видно в том обилии синефильских цитат, которыми пересыпана третья часть «Хоббита». Джексон и раньше, будучи синефилом отъявленным, прибегал к заимствованиям — весьма умелым и умным — в тех сценах, которые были ему не вполне органичны; достаточно вспомнить чуть не покадровую реплику на атаку белых всадников ку-клукс-клана из гриффитовского «Рождения нации» в «Двух башнях». Однако в «Битве пяти воинств» таких цитат и несравнимо больше, чем раньше, и аранжированы они более небрежно — будь то проход короля эльфов среди мёртвых тел воинов (финальная сцена Веллингтона из «Ватерлоо» Бондарчука) или проваливающийся под лёд злодей (Ледовое побоище Эйзенштейна, натурально). Пожалуй, лишь в шествии белоснежной Галадриэль по мрачным развалинам, напрямую отсылающем к великому проходу невесты по ночной барже в «Аталанте», есть тот вызов и та лихость сопряжения далёких смысловых рядов, благодаря которым джексоновские заимствования прежде всегда делали его фильмы не слабее, но богаче. Что ж, это даёт надежду на то, что Джексон устал не вообще, а только от Средиземья. И что, освободившись наконец от хоббитов да эльфов, он, едва разменявший шестой десяток, ещё расскажет много важного о кривых зеркалах и иллюзорных мирах. Иными словами — о том, что делает человека более сложным, более уязвимым, более смертным. То есть человеком.