[ldora]

Хорошо жить, когда ты кому-нибудь нужен. Нужен больше всего на свете. Грустно, когда не можешь помочь. Открываю глаза и понимаю, что я должна быть не в этой комнате в дождливом Милане, но ничего не могу поделать. Надо ждать, пока спадет вода. Ненавижу ожидание. Ненавижу его больше, чем боль и отчаяние. Невозможность сделать хоть что-нибудь убивает. Мне нужно куда-то бежать, что-то делать, но пока я могу только ждать… Как страно замерла жизнь в последнее время, кажется, что где-то там за окном проходят дни и месяцы, а мы застряли в какой-то временной дыре, где кадждая минута отчетлива как жук под микроскопом. Пометавшись по комнате, иду на кухню, варю крепкий ароматный кофе, кладу полную тарелку мороженого и иду обратно. Забираюсь с ногами на диван, закутываюсь в одеяло и открываю старую тетрадку. Иногда я записываю в нее свои мысли. Я не умею вести дневник, никогда не умела. Только эта тоненькая тетрадка, в которой за десять лет лишь несколько обрывочных мыслей: иногда своих, иногда чужих. Беру ручку и смотрю на чистый лист бумаги, но мыслей нет - они, как стая воробьев, спугнутых чужими шагами. Медленно листаю тетрадь и глаза сами натыкаются на строчки:

Бессрочно кораблю не плыть
И соловью не петь.
Я столько раз хотела жить
И столько – умереть!

Устав, как в детстве – от лото,
Я встану от игры,
Счастливая не верить в то,
Что есть еще миры.

Это было давно, еще до того, как я узнала, что это действительно правда, только отказаться от игры уже не смогла. А Она? Может это лукавство? И Ей тоже не удалось выйти из игры?
Листаю тетрадь дальше и, вдруг, размашистым, не своим почерком, летящим через весь лист: «Раннее утро. Рассвет. Холмы все те же, что вчера и позавчера, и неделю назад, а мы другие, мы никогда не станем прежними. Кто-то написал нашу встречу маслянной краской на старом холсте. И только адрес, торопливо написанный на обороте счета за электричество – Porta dei Mundi Арагорну. Раннее утро. Рассвет.»
Долистываю тетрадь до конца, безучастно смотрю на растекшееся по тарелке мороженое, снова беру ручку и пишу:
«У нее были голубые глаза и нежный голос. Все, кто ее знал, любили ее за легкий характер и звонкий смех. Она писала грустные стихи и добрые сказки. Однажды, гуляя по старому городу, который она любила, как теплое молоко перед сном и морозные узоры на стекле, она встретила незнакомца. У него были ласковые руки и грустный взгляд. Узкие переулки вывели их к реке, закованной в камнные берега. Им было так славно молчать вдвоем и бродить, взявшись за руки и утопая в опавшей осенней листве. Его поцелуи были похожи на звездопад и ее голова кружилась, как в детстве на карусели. И прохожие оглядывались им вслед и на их суровых усталых лицах появлялись улыбки. А потом он исчез, и никто больше не слышал ее звонкого смеха. Только звезды смотрели в голубые глаза ее дочки, а она просто ушла, как догорает свеча. И старый город до сих пор плачет о ней слезами осенних ливней и протягивает тонкие руки обнаженных ветвей. И только река помнит последний всплеск и тихое слово «прости».