[Lady Aragorn]

Ко Дню писателя.

Насчёт поэтов — особых неожиданностей у меня нет:

1. Без комментариев.



2. Андрей Вознесенский

Осень в Сигулде.

Свисаю с вагонной площадки,
прощайте,

прощай моё лето,
пора мне,
на даче стучат топорами,
мой дом забивают дощатый,
прощайте,

леса мои сбросили кроны,
пусты они и грустны,
как ящик с аккордеона,
а музыку - унесли,

мы - люди,
мы тоже порожни,
уходим мы,
так уж положено,
из стен,
матерей
и из женщин,
и этот порядок извечен,

прощай, моя мама,
у окон
ты станешь прозрачно, как кокон,
наверно, умаялась за день,
присядем,

друзья и враги, бывайте,
гуд бай,
из меня сейчас
со свистом вы выбегайте,
и я ухожу от вас,

о родина, попрощаемся,
буду звезда, ветла,
не плачу, не попрошайка,
спасибо, жизнь, что была,

на стрельбищах
в 10 баллов
я пробовал выбить 100,
спасибо, что ошибался,
но трижды спасибо, что

в прозрачные мои лопатки
входило прозренье, как
в резиновую перчатку
красный мужской кулак,

"Андрей Вознесенский" - будет,
побыть бы не словом, не бульдиком,
ещё на щеке твоей душной -
"Андрюшкой",

спасибо, что в рощах осенних
ты встретилась, что-то спросила
и пса волокла за ошейник,
а он упирался, спасибо,

я ожил, спасибо за осень,
что ты мне меня объяснила,
хозяйка будила нас в восемь,
а в праздники сипло басила
пластинка блатного пошиба,
спасибо,

и вот ты уходишь, уходишь,
как поезд отходит, уходишь...
из пор моих полых уходишь,
мы врозь друг от друга уходим,
чем нам этот дом неугоден?

Ты рядом и где-то далёко,
почти что у Владивостока,

я знаю, что мы повторимся
в друзьях и подругах, в травинках,
нас этот заменит и тот -
"природа боится пустот",

спасибо за сдутые кроны,
на смену придут миллионы,
за ваши законы - спасибо,

но женщина мчится по склонам,
как огненный лист за вагоном...

Спасите!

 

Ну, и, куда ж без этого: В 1988 г. удалось побывать на спектакле в том самом составе.

[ame]https://www.youtube.com/watch?v=Sqc_m6T-PB8[/ame]

3. Максимилиан Волошин
А правда похож на ПиДжея… Извините.

Дом поэта

Дверь отперта. Переступи порог.
Мой дом раскрыт навстречу всех дорог.
В прохладных кельях, беленных известкой,
Вздыхает ветр, живет глухой раскат
Волны, взмывающей на берег плоский,
Полынный дух и жесткий треск цикад.
А за окном расплавленное море
Горит парчой в лазоревом просторе.
Окрестные холмы вызорены
Колючим солнцем. Серебро полыни
На шиферных окалинах пустыни
Торчит вихром косматой седины.
Земля могил, молитв и медитаций —
Она у дома вырастила мне
Скупой посев айлантов и акаций
В ограде тамарисков. В глубине
За их листвой, разодранной ветрами,
Скалистых гор зубчатый окоем
Замкнул залив Алкеевым стихом,
Асимметрично-строгими строфами.
Здесь стык хребтов Кавказа и Балкан,
И побережьям этих скудных стран
Великий пафос лирики завещан
С первоначальных дней, когда вулкан
Метал огонь из недр глубинных трещин
И дымный факел в небе потрясал.
Вон там — за профилем прибрежных скал,
Запечатлевшим некое подобье
(Мой лоб, мой нос, ощечье и подлобье),
Как рухнувший готический собор,
Торчащий непокорными зубцами,
Как сказочный базальтовый костер,
Широко вздувший каменное пламя, —
Из сизой мглы, над морем вдалеке
Встает стена... Но сказ о Карадаге
Не выцветить ни кистью на бумаге,
Не высловить на скудном языке.
Я много видел. Дивам мирозданья
Картинами и словом отдал дань...
Но грудь узка для этого дыханья,
Для этих слов тесна моя гортань.
Заклепаны клокочущие пасти.
В остывших недрах мрак и тишина.
Но спазмами и судорогой страсти
Здесь вся земля от века сведена.
И та же страсть и тот же мрачный гений
В борьбе племен и в смене поколений.
Доселе грезят берега мои
Смоленые ахейские ладьи,
И мертвых кличет голос Одиссея,
И киммерийская глухая мгла
На всех путях и долах залегла,
Провалами беспамятства чернея.
Наносы рек на сажень глубины
Насыщены камнями, черепками,
Могильниками, пеплом, костяками.
В одно русло дождями сметены
И грубые обжиги неолита,
И скорлупа милетских тонких ваз,
И позвонки каких-то пришлых рас,
Чей облик стерт, а имя позабыто.
Сарматский меч и скифская стрела,
Ольвийский герб, слезница из стекла,
Татарский глёт зеленовато-бусый
Соседствуют с венецианской бусой.
А в кладке стен кордонного поста
Среди булыжников оцепенели
Узорная арабская плита
И угол византийской капители.
Каких последов в этой почве нет
Для археолога и нумизмата —
От римских блях и эллинских монет
До пуговицы русского солдата.
Здесь, в этих складках моря и земли,
Людских культур не просыхала плесень —
Простор столетий был для жизни тесен,
Покамест мы — Россия — не пришли.
За полтораста лет — с Екатерины —
Мы вытоптали мусульманский рай,
Свели леса, размыкали руины,
Расхитили и разорили край.
Осиротелые зияют сакли;
По скатам выкорчеваны сады.
Народ ушел. Источники иссякли.
Нет в море рыб. В фонтанах нет воды.
Но скорбный лик оцепенелой маски
Идет к холмам Гомеровой страны,
И патетически обнажены
Ее хребты и мускулы и связки.
Но тени тех, кого здесь звал Улисс,
Опять вином и кровью напились
В недавние трагические годы.
Усобица и голод и война,
Крестя мечом и пламенем народы,
Весь древний Ужас подняли со дна.
В те дни мой дом — слепой и запустелый —
Хранил права убежища, как храм,
И растворялся только беглецам,
Скрывавшимся от петли и расстрела.
И красный вождь, и белый офицер —
Фанатики непримиримых вер —
Искали здесь под кровлею поэта
Убежища, защиты и совета.
Я ж делал всё, чтоб братьям помешать
Себя — губить, друг друга — истреблять,
И сам читал — в одном столбце с другими
В кровавых списках собственное имя.
Но в эти дни доносов и тревог
Счастливый жребий дом мой не оставил:
Ни власть не отняла, ни враг не сжег,
Не предал друг, грабитель не ограбил.
Утихла буря. Догорел пожар.
Я принял жизнь и этот дом как дар
Нечаянный — мне вверенный судьбою,
Как знак, что я усыновлен землею.
Всей грудью к морю, прямо на восток,
Обращена, как церковь, мастерская,
И снова человеческий поток
Сквозь дверь ее течет, не иссякая.

Войди, мой гость: стряхни житейский прах
И плесень дум у моего порога...
Со дна веков тебя приветит строго
Огромный лик царицы Таиах.
Мой кров — убог. И времена — суровы.
Но полки книг возносятся стеной.
Тут по ночам беседуют со мной
Историки, поэты, богословы.
И здесь — их голос, властный, как орган,
Глухую речь и самый тихий шепот
Не заглушит ни зимний ураган,
Ни грохот волн, ни Понта мрачный ропот.
Мои ж уста давно замкнуты... Пусть!
Почетней быть твердимым наизусть
И списываться тайно и украдкой,
При жизни быть не книгой, а тетрадкой.
И ты, и я — мы все имели честь
"Мир посетить в минуты роковые"
И стать грустней и зорче, чем мы есть.
Я не изгой, а пасынок России.
Я в эти дни ее немой укор.
И сам избрал пустынный сей затвор
Землею добровольного изгнанья,
Чтоб в годы лжи, паденья и разрух
В уединеньи выплавить свой дух
И выстрадать великое познанье.
Пойми простой урок моей земли:
Как Греция и Генуя прошли,
Так минет всё — Европа и Россия.
Гражданских смут горючая стихия
Развеется... Расставит новый век
В житейских заводях иные мрежи...
Ветшают дни, проходит человек.
Но небо и земля — извечно те же.
Поэтому живи текущим днем.
Благослови свой синий окоем.
Будь прост, как ветр, неистощим, как море,
И памятью насыщен, как земля.
Люби далекий парус корабля
И песню волн, шумящих на просторе.
Весь трепет жизни всех веков и рас
Живет в тебе. Всегда. Теперь. Сейчас.
 

КОКТЕБЕЛЬ. ДОМ ПОЭТА.

Невероятное место. Сюда хочется возвращаться, непонятно почему. Вроде и застройка в Коктебеле раздражает, и народу не протолкнуться, но что-то такое там есть, что привлекает.
Этот дом строила на собственные деньги мать Волошина. И здесь он прожил почти всю свою жизнь. Приехав сюда после длительных путешествий по Европе и Северной Африке, уже не мог уехать.
Весь Дом никак не удавалось заснять, постоянно много народу вокруг, и он такой многоуровневый — пока обходишь его, всё время меняется.





Сверху с балкона вид на небольшую площадь, где не так давно установили памятник Поэту. С моей точки зрения, не очень удачный, — Волошин получился какой-то приземистый, карлик. Но — что вышло, то вышло…





На первом этаже находится обычный музей, с документами о жизни Волошина, а на втором и третьем — квартира-музей. Кроме спален для гостей и других жилых комнат главное, конечно — вот эта зала с лестницей на верхний этаж, где проходила основная жизнь Дома. Окнами зала выходила на восток, и здесь всегда светло. Здесь по вечерам устраивали читку своих и не своих произведений (здесь Булгаков впервые прочитал отрывки из «Собачьего сердца», здесь Волошин писал акварели зимой.
Вот этот кубистический портрет поэта нарисовал Диего Ривера, когда познакомился с Волошиным в Париже.



Опять же — фотик всего не сватывает, пришлось частями:





В библиотеке около 10 тысяч книг, все сохранились, благодаря усилиям вдовы поэта. Волошин, будучи очень щедрым человеком, ревностно относился к книгам, не любил давать кому-то на прочтение, записывал, у кого какая книга. Почему-то понимаю его))

Под лестницей наверх — небольшая ниша, где стоит «бессмертный лик царицы Таиах» Этот гипсовый слепок Волошин привёз из Египта.



А вот эти причудливые корни винограда в Коктебеле называли «габриаками». Волошин дал это название как псевдоним своей талантливой протеже, поэтессе Елизавете Дмитриевой (Черубина де Габриак).



Наверху над залой небольшая комнатка, куда Волошин пускал только мать и жену. Здесь он работал над стихами и отдыхал. Здесь прошли последние его дни.



Обычно посетители музея обращают внимание, что комнаты заставлены разнообразными вещами, чаще всего экзотическими. Это были памятные вещи, привезённые поэтом из разных уголков земли и напоминавшие о дальних странах. Поэт вообще не любил голых стен и старался их чем-то завесить или заставить. Но каждая вещь была выбрана лично им и имела для него значение.



Справа от картины — потайная дверь (была завешена этой самой картиной), где в годы гражданской войны поэт прятал то большевиков, то белогвардейцев. Это было довольно обширное пустое место между этажом и чердаком, о котором знали только мать, жена и те, кто там прятался. Удивительно, но никто не раскрыл секрета поэта.

Наверно, у Максимилиана Александровича был редкий дар примирять людей. Когда ему большевики или белогвардейцы пеняли за то, что он непоследователен в своих политических убеждениях, он объяснял им, что просто пытается спасти их друг от друга. Я долго не могла понять этого, пока у нас не началось то, что началось. И сейчас, наверно, думаю, как он.









Могила поэта находится на другом конце Коктебеля, на холме Кучук-Енишар, где Волошин завещал похоронить себя. Туда довольно сложно подниматься, зато сверху открывается совершенно инопланетный вид Коктебеля и мыса «Хамелеон».

Здесь нет цветов — только галька. Сам поэт просил, чтобы вместо цветов, которые быстро увянут, ему приносили по одному камню. Камней очень много.





На этой горе находится прогулочная станция парапланеристов. Красиво…