[Аликс]

Девы, всем привет. Я все еще не сподобилась записать свои впечатления о "Гамлете", но сподобилась перевести нью-йоркского критика. Потом, может, прокомментирую его замечания, опираясь на собственные впечатления:

NY TIMES
Бенедикт Камбербэтч в «Гамлете», окутанный аурой на лондонской сцене
Бен Брэнтли, 25 августа 2015

Его появление на сцене, как он угрюмо жалуется, «солнечно некстати». Как это верно на самых разных уровнях! Когда заглавный герой «Гамлета» описывает свое состояние в самом начале очень живописной постановки, открывшейся во вторник в Барбикане, картинка полностью этому отвечает. Принц Датский в тот момент стоит ровно у центра пышно накрытого банкетного стола. И пускай на дворе вроде бы ночь, лучи солнца словно проследовали сюда за ним и окружили его ореолом. И не только то, что он один одет в черное и хмурится, выделяет его. Он окутан собственным особенным (и совершенно реальным) сиянием, озарённый свыше, а не только лучом прожектора, о котором позаботилась художник по свету Джейн Кокс. Он выглядит во всех отношениях как святой с картины старого мастера, соединяя в себе мученичество и величие.

Есть ли способ лучше представить на сцене актера, участие которого в самой знаменитой трагедии Шекспира превратило Барбикан в место международного поклонения? Актер этот, конечно, - Бенедикт Камбербэтч, звезда сцены, экрана и «Шерлока», а также объект грандиозного поклоннического культа, разумных оснований для существования коего я так и не постиг. (Должно быть, надо быть женщиной, чтобы понять.)

Прежде чем двигаться дальше, позвольте сказать, что господин Камбербэтч достаточно хороший Гамлет, чтобы мне хотелось желать, чтоб он был еще лучшим. Но давайте теперь о пристальном внимании, обрушившемся на него и эту постановку, осуществленную с царственной помпой и бесшабашной цветистостью режиссером Линдси Тернер и сценографом Эс Девлин.

Когда более года назад было объявлено, что господин Камбербэтч берется за самую желанную роль в каноне, билеты были распроданы почти мгновенно. С тех пор Гамлет Камбербэтча (не так-то просто выговорить) стал чудом англоговорящего мира. Еще до того, как начались предварительные показы, сеть и газеты наводнили эссе о том, как господин Камбербэтч может трактовать Гамлета, имеет ли он на это право и какие мы все глупые, что нас это так заботит.

Стоило предпоказам начаться несколько недель назад, стремительные депеши с передовой схлестнулись в блицкригах твитов и заголовках. Пылкие фаны делали снимки во время представления! Две плебейские лондонские газеты отправили рецензентов оценить постановку задолго до официального открытия! Другие публикации а) позорили, б) приветствовали за это вышеупомянутые газеты!

Начинало казаться, что ошеломительную славу точно можно считать одной из пращей и стрел яростной судьбы и что его Гамлет будет так же сражаться с тенью знаменитости своего исполнителя, как и с обычными проблемами: неуверенностью, промедлением и манией самоубийства.

Так что мне приятно сообщить, что на (официальном) предпоказе для критиков, где я побывал, все вели себя безукоризненно. Ни намека на вакхическое причастие с участием идола и обожателей. Никто даже не аплодировал Камбербэтчу при первом появлении, Гамлет которого (в этой запутанной версии) в первые мгновения спектакля стоит на сцене один (и слушает, как Нат Кинг Коул поет “Nature Boy”). Более того, аудитория сидела в уважительной тишине до финального занавеса спустя стремительные три часа. Никто ни разу не проявил признаков беспокойства. А и с какой стати? Полный зрелищных и концептуальных сценических приемов и ухищрений, этот «Гамлет» ни разу не скучен. Он также ни разу эмоционально не трогает – кроме тех моментов, когда Гамлет господина Камбербэтча остается наедине со своими мыслями, пытаясь разобраться в шумном и докучливом мире, который требует от него так многого.

Отойдя от изысканного черно-белого минимализма последнего лондонского «Гамлета» со знаменитым сердцеедом в главной роли (Гамлет - Джуд Лоу; режиссер – Майкл Грэндейдж), версия госпожи Тернер – придворная интрига на экстравагантный манер. Госпожа Девлин создала просторный парадный зал в датском дворце, который знавал лучшие дни, но все еще внушает робость. (Костюмы Катрины Линдсей представляют из себя смесь церемониальной униформы и спортивной одежды 21 века.)

Фотореалистические детали обстановки могут заставить ожидать вас чисто натуралистичной постановки. Но погодите. Это королевство предстает вооруженным символизмом королевского размера. Так что когда Гамлет решает симулировать безумие (чтобы заманить в ловушку своего злодея-дядю, Клавдия, его играет Киаран Хиндз), он одевается как один из гигантских игрушечных солдатиков, оставшихся в его детской комнате вместе с большой крепостью. Когда Клавдий в конце первой части посылает Гамлета на смерть (как он думает) в Англии, он объявляет об этом под грохот летящих обломков. Перед вернувшейся после перерыва публикой сцена предстает покрытой пеплом и руинами, словно Дания подверглась бомбардировке со стороны врага – Норвегии.
Все это выглядит довольно потрясающе, но не всегда соответствует тому, что происходит. И некоторые интерполяции серьезно раздражают.

Почему, например, после того, как Гамлет объявил, что может себя «странно повести» (симулировать безумие), он роется в сундуке со своей легкомысленной подружкой Офелией (Шан Брук) в поисках подходящего костюма? Это может намекать на то, что Офелия в курсе замысла, однако впоследствии ничто на это не указывает. И почему Офелия постоянно фотографирует массивной камерой предметы в макро-режиме? Это что, буквальная интерпретация ее слов «Видав былое, видеть то, что есть»? О, не знаю. Но когда режиссер выдает такие дразнящие придумки, лучше б ей было не бросать их. А так они выглядят лишь авангардным выпендрежем.

Актеры второго плана – я сознательно употребляю этот термин – едва заметны на протяжении всего спектакля, разве что как передвижные декорации, хотя Клавдий господина Хиндза, негромкий и похожий на «крёстного отца», вышел, по крайней мере, внятным. Женщины в жизни Гамлета – Офелия и мать, Гертруда, (Анастасия Хилл) – присутствуют так шелестяще, так бесследно - что кажется – вот-вот испарятся. Хотя Полоний воплощен отличным актером Джимом Нортоном, эта многословная роль была так сокращена, что сложно его назвать напыщенным пустомелей, как его любят описывать. Очкастый, с рюкзаком и в клетчатой рубашке Горацио Лео Билла – эксцентричная хохма. И никогда не бывает хорошим признаком ситуация, когда два бессмертных ничтожества Розенкранц и Гильденстерн предстают самыми колоритными из второстепенных персонажей.

Господину Камбербэтчу не впервой сталкиваться с непростыми задачами. (Он незабываемо сыграл обе главные роли, попеременно с Джонни Ли Миллером, в постановке Дэнни Бойла «Франкенштейн» 2011 года в Национальном театре.) Он [in fighting trim here – не понятно], привносит энергию и точность в каждое слово и движение, в том числе в кульминационную сцену поединка.

Тем не менее, его Гамлет, похоже, редко вступает во взаимодействие с кем-либо еще на сцене. В больших сценах диалогов ты сознаешь, что господин Камбербэтч скользит на стремительных фразах Шекспира, как серфингист, словно сберегая свою внутреннюю энергию для монологов.

Когда же он их произносит, он великолепен; тщательно прослеживает, как из мысли вытекает озарение, которое ошеломляет, или заставляет ликовать, или злит, или огорчает. Нет ни одного монолога, который не добавил бы новизны в восприятие того, как мыслит Гамлет. Госпожа Тернер прекрасно поставила эти моменты, представив их посреди действия, когда господин Камбербэтч отступает в сторону, а остальные актеры замирают в немой сцене. Получается эффект человека, отгороженного от реальности разумом, завороженным самим собой. Гамлет еще никогда не казался таким одиноким, что добавляет пронизывающей остроты.

Постановка, однако, бы только выиграла, если б позволяла ему хорошо играть и с другими.