|
Забанен
Регистрация: 21.08.2003
Адрес: Южная опушка Зеленолесья
Сообщений: 1,122
Лайки: 0
|
Цитата:
|
А почему они вместе не могут собраться? Обратно в Эру, в смысле? Каждому понравилось быть самостоятельным?
|
Модет, и понравилось. А может, дело в том, что они обрели личности и личный опыт в езависимом существовании. Соединившись снова, они образуют Эру - тяжкого шизофрениека.
Продолжение:
За маленькой дверью напротив их общей постели скрежетнуло железо. Феанарионы застыли, сидя: каждый мускул натянулся тетивой в готовности.
Но в каютку вошли две женшины – темноволосые нолдэр. У одной в руках была кожаная сумка, у другой – охапка белья.
Не сказав ни слова, не встретившись взглядом с братьями, одна принялась выкладывать из сумки флакончики и горшочки, другая заменила почти пустой кувшин на полный.
Потом та, что была в синем платье под холщовой белой накидкой, так же молча потянула с Макалаурэ рубашку. Тот было прижал локти, но потупился и позволил себя раздеть. Свежую надел уже сам.
Нолдэ пальцами толкнула его в грудь, заставляя лечь, откинула одеяло с раненой ноги. Вторая, в светло-сером, несколько раз черкнула по повязке маленьким острейшим ножом, а когда ткань разошлась, полила повязку теплой жидкостью. В каютке запахло свежескошеной травой. Нолдэ двумя пальцами потянула влажную ткань.
Повязка отошла легко – комок корпии под ней был покрыт черно-зеленоватой массой. На мгновение запах мертвой плоти перебил аромат снадобья. Целительница стала смывать остатки отравленной крови.
Вид тускло-розового мяса и бледной, как рыбье брюхо, кожи вокруг не напугал Феанарионов. Так и должен идти процесс заживления. Сперва рана превращалась в язву, из которой вытекала желтоватая сукровица. Потом сила жизни одолевала, нарастала сморщенная тонкая кожица, под которой можно было разглядеть шевелящиеся мышцы. Ну а через два-три круга Итиля рана начинала заживать по-настоящему: покрываться здоровой плотной кожей.
Но, видимо, для второй целительницы зрелище было внове. Мисочка с отваром дрогнула в ее руке, на одеяло упало несколько капель.
Первая продолжала промывать, нажимая посильнее.
«Вильялотэ сказала бы: «Не любопытствуй, думай о деле».
«И памятное с раннего детства присловье «Динь-динь-дилинь, колокольчик на веранде, ветер в гости к нам пришел. Слушай песню колокольцев». Помогало ведь. Сразу наваливалась такая вязкая дремотность», - ответил Маэдрос.
«Сам знаешь, не больно, а как-то противно, словно на этом месте кора, и по ней трут».
«Знаю, что не больно, раз ты только ежишься и болтаешь со мной. Было бы больно – так бы отгородился!».
В сознании Майтимо возникла картинка: надутый ежик хитро улыбался из-под колючей челки.
«А ты именно о деле и думай».
«О каком деле?».
«Все равно о каком. Хоть о тех же колокольчиках. Которые мы оставили в дар Гюмиру. У него теперь трезвон не умолкает из-за постоянной тяги в коридорах».
«Боюсь, что сотрясения земли в Белерианде не пройдут даром и для городов кхазад…».
Целительницы тем временем закончили обмывать рану, наложили корпию с мазью и повязку. Та, что в синем, видно, старшая, так же безразлично потянула рубашку с Маэдроса. Вторая дать сменную не торопилась, толчком ладони приказывая лечь.
«Ну, Нельо, теперь моя очередь тебя забалтывать».
«Можешь особо не стараться, у меня уже кожицей подернулось. Неприятности только в ребрах остались. Да и то, если не трогать, то и не чувствуется».
Свежую рубашку младшая целительница положила Маэдросу на колени. Уже выходя из каютки, женщины поставили рядом с кувшином миску вареных в меду фруктов. Снова скрежетнул засов.
«Нас ненавидят».
Мысль Макалаурэ была холодной и скользкой, как сосулька.
«Да. У нас в Химринге к пленным проявляли больше участия».
«Наверное, мы все это действительно заслужили».
- Может, съешь пару кусочков чего-нибудь, Нельо? Тебя ведь уже не тошнит, как я понимаю.
- Нет, все хорошо. Аппетит остался на берегу.
В каютке воцарилось молчание. Корабль плавно покачивался. Обоих скоро потянуло прилечь.
- Тьелко тогда, после битвы… Нога болталась на одной коже, считай. И как ему в голову взбрело, что он дома, в Тирионе? Звал маму и просил освободить ногу из-под камня…
- Уходил Луинмир до обморока, пока ей удалось вытащить его из бреда.
- И тебе ведь досталось, ты с ним тогда сидел, хоть самого корежило.
- Я боялся, что мы останемся без Средних. Да и без Старшего.
- Нет, я раньше всех выплыл.
- Но выглядел не лучше, чем тогда…
- Хватит! А то снова нас начнет захлестывать.
Майтимо вскочил с постели и принялся шагать от стены к стене. Вдруг он остановился, остро глянув на брата.
- Кано, а тебе не кажется, что наши видения какие-то не совсем… нормальные, что ли?
- Разве у раненых они могут быть нормальными?
- И все же, образы видений берутся из нашего сознания. Из памяти, представлений. Мы же с тобой в обработке металла неплохо разбираемся. Ты сказал, что Близнецов собирались заковать в раскаленные наручники. Разве это возможно? Нагревают ту деталь, которую надо изменить. В данном случае, это была бы заклепка, верно?
- Страх иногда смешивает мысли так, что рождаются самые невероятное картины.
- Допустим. Но чепуховина, которую видел я, не лезет даже в такие рамки. Полный абсурд – дать выбор полуповешенному: умереть сейчас или через полчаса!
- Так что же ты видел?..
- Не имеет значения, - Маэдрос сел на постель. – Это чужие мысли, Кано. Кто-то пробирается в наше одурманенное лекарством сознание и подсказывает страшилки.
Макалаурэ резко повернулся к брату, коротко зашипел от боли в ноге:
- Да! Мотив страшилок один – идите в Мандос добровольно, не то хуже будет, нам или другим! Кто же это делает?
- Уж ясно, что не Намо. Тот не заманивает и не загоняет. И вряд ли кто-то еще из эльдар на этом корабле. Раз уж нас постарались взять живыми – живыми и хотят доставить в Аман.
Они вдруг застыли, обернувшись друг к другу.
- То есть… ты хочешь сказать, что на этом же корабле находится кто-то из прислужников Моринготто?! – Макалаурэ бросил острый взгляд на дверцу и машинально сунул руку под одеяло, ища меч.
- А кому бы это еще было нужно, кроме Падших? Мыслишка, конечно, небогатая: - запугать, заставить покинуть тело…
- И вползти в него самому! Тогда ты, Нельо, в большей опасности. Тебя они лучше изучили.
- Если лучше, то и меньше будут надеяться запугать… Кано, поскольку нам все равно заняться нечем… - глаза Руссандола вспыхнули жестоко и азартно.
- Дадим ему сдачи? – Певец несколько раз сжал кулаки. – Думаю, мы мало что потеряем в этой схватке. Полная свобода в Амане нам уж точно не грозит.
- Кано, ты куда искуснее меня в плетении видений. Ты начинаешь – я иду за тобой туда, где засел этот паук. Я даже полагаю, что это Тху.
Братья легли, держась за руки.
… Они стояли на снегу среди воя метели. Перед ними – три тела, накрытые с головой черно-алыми плащами. Из струй снега возникли три призрака. Турко с пробитой грудью, Морьо с кровавой раной в горле, Курво – в разрубленной с правого бока кольчуге.
- Мы ждем вас…
… Они стояли на истоптанном песке. Двое перед ними – рыжие волосы слиплись от крови. Бесплотные, но такие узнаваемые лица.
- Вы ведь тоже пойдете за нами?..
Мандос бессветный, серые коридоры, тусклый звон железа впереди, запах горящего дерева. Чей-то отчаянный крик. Чадящий факел на стене. Надо идти, что бы не ждало там, в конце пути…
Темная пещера, тяжесть в воздухе. Трон на возвышении, а на нем…
- Моринготто! – Руссандол сел на постели, нещадно рванув за собой Маглора.
- Он, - Певец протер глаза. – Он собственной персоной. Ну и соседство у нас на корабле!
- Самые ценные пленники… - сквозь зубы произнес Майтимо.
- Не надо. По-моему, это остатки наваждения, которыми он тянул нас к себе…
- И все равно – на одном корабле! – глаза Руссандола, прирожденного вождя, полыхали нерассуждающей яростью.
Он вдруг вскочил, со всей силой ударил плечом в дверцу… и упал на колени. На висках внезапная испарина собралась в крупные капли. Макалаурэ втащил брата на постель.
- Воды?
- Нет… дай мне сжечь эту злость, иначе…
Майтимо упал на подушку лицом вниз, комкая одеяло в побелевших пальцах. Макалаурэ тоже изнемогал от желания крушить все вокруг, разбивая в кровь руки…
Обоих начало колотить так, что застучали зубы. Осталось только прикусить ворот рубашки и ждать, пока ярость, вырвавшаяся из ослабевших тисков воли, схлынет сама. Бороться с ней сознанием, размякшим и замутненным лечебными настоями, было тяжело.
Едва спазм в груди ослаб, и задышалось свободнее, Феанарионы попытались овладеть собой.
«Динь-динь-дилинь, наш колокольчик»…
Но Руссандол почувствовал, что становится только хуже. Копилась, громоздилась холодная тоска – так растут на перекатах горных рек ранней весной ледяные заломы. Если их вдруг срывало – льдины как косой сносили по берегам даже большие деревья. Вместе с птичьими гнездами.
- Руско… Макалаурэ повернул к нему голову и окинул каким-то шальным взглядом. – Я сейчас подумал, что бы случилось, окажись дверь не такой прочной… Представляешь себе: врываемся мы к Моринготто… в ночных рубашках… ты с кувшином, а я с этой деревянной миской… и вызываем его на поединок…
Они снова корчились на постели, закусывая рукава, давясь уже неудержимым, безумным смехом. От которого потекли слезы. И хорошо, что беззвучные. Не надо было снова доводить себя до судорог, до дыхательного спазма - чтобы за дверью не узнали, что беспощадные братоубийцы еще не разучились плакать.
- Теперь мы можем спокойно предаваться сну, - Майтимо лег на спину. – Больше он к нам не сунется, раз мы его раскусили.
- Стоит ли тратить остаток жизни на сон? Раз уж нас приравняли к Моринготто… Пройдет еще несколько суток – и у нас не останется ничего кроме видений.
- Или даже этого не будет. Мы же клялись отправиться в Вечную Тьму.
- Чем же предложишь заняться?
- Пожалуй, и нечем. Изводить себя мыслями о судьбах оставшихся в Эндорэ – бессмысленно. Мы уже ничем им не поможем. Остается надеяться на сообразительность наших дружинников – что они не дадут себя схватить. И на слово Подгорного короля – что он позаботится о мирном населении нашей последней крепости.
- Зачем Арафинвэ хватать воинов? Как я понял, все, ушедшие с нами, прощены. И могут решать свою судьбу сами. Захотят – вернутся свободными, захотят – останутся в Эндорэ.
- Значит, свободен и Тельперинкваро. Он был слишком мелким тогда, чтобы дать клятву вместе с нами.
- Да, он единственный из нашего рода, на котором не лежит никакой вины.
- Полагаешь, с ним поступили бы иначе?
Совсем не пить они не могли. А после нескольких глотков из кувшина покачивание корабля неодолимо усыпляло.
Макалаурэ оказался в странном месте. Почти правильная окружность крутых скал окаймляла травянистую равнину. Желтые стебли уже полегли под осенними дождями. Торчали коричневые метлы конского щавеля и серые пустые зонтики борщевика. Облака вверху тянулись косматыми грядами, обещая не то дождь, не то снег.
Посреди зарослей мертвых трав возвышалась окутанная черным плащом фигура. Капюшон упал, открывая белые волосы и алебастровое лицо. Непроницаемо-черные глаза смотрели с глубокой печалью.
«Опять ты навязываешься мне, Моринготто. Во сне ты еще можешь надевать любой облик. Однако, мы знаем, как ты выглядишь. Зачем продолжаешь разукрашивать себя перед нами?».
«А тебе не кажется, что, не будь ты мирроанви, твой облик был бы куда отвратительнее моего? Я могу показать тебе твое нутро, гордый нолдо».
«Во сне».
«У тебя скоро не останется ничего, кроме снов. Валар, конечно же, вытряхнут тебя из твоей хрупкой оболочки. Правда, зная их чистоплюйство, полагаю, казнь они поручат кому-то из твоих соплеменников. Конечно, действо будет обставлено нарядно и благостно. Тебя приоденут, связанные руки спрячут под изящно расшитым плащом. А плаха будет увита красными цветами, чтобы пятна крови не испортили аппетита зрителям».
«Что такое «плаха»?».
«Обрубок дерева, вроде того, на каком на кухне рубят мясо. Впрочем, отрубленная голова – тяжелое зрелище для питомцев Валар. Вас зарежут аккуратно и почти незаметно. Скажем, черкнут ножом по горлу, предварительно утопив голову в цветах. Это даже поэтично. Цветы – скажем, гвоздики – смыкаются над вашими затылками. Потом гвоздики станут проклятыми цветами, их будут подчистую выпалывать во всех садах. А чтоб не засели в памяти дергающиеся ножки, вас спеленают художественно вытканным полотном».
«А потом? Может, мой брат тоже исчезнет в белом пламени духа. А куда денут мое тело?».
«Для тебя это важно? Скорее всего, отдадут вашей матери для похорон. Из милосердия».
Макалаурэ почувствовал закипающий гнев.
«Хочешь ударить в самое больное место, Моринготто?!».
Белое лицо исказилось печальной усмешкой с оттенком сочувствия. Мысли же были – как отравленные копья:
«Да ты весь – открытая рана. И брат твой – комок боли. Вас даже приласкать невозможно, не причинив страдания. И Валар это известно. Так что для начала вы пройдете множество мучительно-унизительных процедур. Милосердие Валар сперва изольется на вас в форме жалостливой укоризны. Серая плакса Ниэнна безусловно распишет ваше неведение, самоуверенность, самовлюбленность, недомыслие. Вы предстанете перед всеми жестокими балованными детьми, которым мало досталось розог…».
«Что такое «розги»?».
«Не все ли равно. Что такое плети, вы знаете. И я поправлюсь: «мало досталось в детстве плетей».
«В детстве? В Валиноре не было вастаков».
«Твое цепляние за слова – всего лишь жалкая попытка спрятать свой ужас перед неминуемым».
«Ты слышишь мой ужас, Моринготто?».
«Да! Твоя душа дрожит и корчится…».
«Врешь, как всегда. Я испытываю – правда, до дрожи! – досаду, что так и не смог отрубить твою ушастую башку!».
«Ах, какой гордый и непримиримый! Лучше представь себе, как ты со своим рыжим братцем-калекой взойдете к месту казни. Резать вас будут, конечно же, возле тех самых Древ. Дабы даже самые тупые поняли, что наказывают заодно и вашего отца за отказ отдать свои камешки Валар».
Алебастровая маска все кривилась в подобии печали.
«Вы же наследники Феанаро. И полагаю, перед самым концом вы еще повеселите Властителей трогательным спектаклем:
- Ах, я пойду под нож первым, мой любимый брат!
- Нет, дорогой Кано, я виноват больше тебя. Пусть меня и зарежут первым!
- Мне будет так тяжело видеть твою смерть!
- Эй, берите сначала моего брата, дабы не испытал он лишних мук от зрелища моей казни!
Зрители пожиже характером утирают слезы. Умиленный Намо-Справедливец из милосердия приказывает прикончить вас одновременно. Занавес».
«Так красочно и детально, словно ты уже видел то, что только намечается».
«Вы оба уверены, что не было до вас таких отважных, стойких и самоотверженных. Было. Многое множество встававших в такие же величественные несгибаемые позы. А потом все равно ломавшихся, сдававшихся. Перед лицом боли и смерти нет героев, Златокователь!».
«Неужто?».
«Намекаешь на своего братца? А откуда тебе известно, что так оно и было, как он потом повествовал о себе?».
«Не старайся выглядеть еще глупее, чем есть, Моринготто. Тебе известна наша способность открывать друг другу память. А воспоминания твоих полуразумных легко считывал любой. Так что до нас дошли множество свидетельств от врагов. И обо многих, не сдавшихся тебе».
«Значит, вскоре я увижу, как вы горделиво нисходите в Мандос, в то время как ваши измазанные кровью - и кое-чем похуже - тела волокут за ноги в какой-нибудь овраг… так кончали все несгибаемые. Кстати, из Мандоса вам не обещано выхода».
«А тебе пообещали в свое время освобождение через определенный срок. И весь этот срок ты угодливо сидел тихой мышкой, сверчком под листком, паучком в щели – чтобы нечаянно не разоблачить себя».
«Что ты позволяешь себе, негодяй!», - фигура Моринготто начала распухать, загораживая все вокруг.
«А ну – вон из моего сна!».
Изображение черного великана вместе с долиной-тарелкой пошло складками, побледнело. Его место заняло зеленое подножие каменистого холма. И в конце дороги - раскрытые крепостные ворота. Макалаурэ знал, что в Химринге его ждут все шестеро, живые и веселые.
|