|
Зарегистрированный пользователь
Регистрация: 22.06.2015
Сообщений: 6,931
Лайки: 0
|
А я тут тащу пересказ интервью Яэль для Digital, Лиль, спасибо за транскрипт
Рассказ Яэль начинается с того, что она вспоминает, что пьеса была частью школьной программы (она училась в Южной Африке), но так получилось, что благодаря старшей сестре она прочла ее раньше, и по ее мнению это стало началом ее отношений с театром. Она была поражена, насколько творение Миллера было созвучно с тем, что ее окружало (расовая сегрегация), она почувствовала этот гений Миллера, как он сумел провести аллегорию своего и того старого времени, и каким-то образом ее настоящего. Потом она играла и в обычной школе, и после в театральной, опять же, актрисой. Она высказыват интересную мысль о том, что обычно не знаешь, что хочешь быть режиссером, пока им не станешь. Шли года и ей становилось ясно, что эта пьеса часть ее души, и если ей не удастся ее поставить, то в каком-то смысле ее отношения с театром не будут закончены. Ее агент сказал ей о том, что она должна поставить этот спектакль, после того, как увидел ее адаптацию «Фрёкен Юлии», а затем устроил ей встречу с Джоном Ричардсоном (продюсер), но она тогда приказала себе не надеяться сразу, так как слишком высоки были ставки и слишком сильна ее любовь к этой истории. Встреча была навроде планерки и затем прошло уже полгода, она как бы отпустила этот шанс, но в то же время думала, что если возьмут другого режиссера, то она не сможет пойти посмотреть постановку, «это все равно как смотреть, что твой муж на ком-то женится». И наконец, когда было вынесено финальное решение как будто сложилось все – и события в мире, и то, что происходило в ее жизни, все ощущалось как происходящее в самое нужное время, все совпало идеально в тот самый момент.
Пьеса
Здесь Яэль говорит, что, к сожалению, это то произведение, с которым зритель всегда найдет связь, так как это и делает нас людьми – как способность преодолеть тьму, так и застрять в определенной идеологии или фундаментализме. Мы склонны наклеивать ярлыки, когда дело касается других культур, образа жизни, ты автоматически можешь рассматривать себя как главного героя, а другого как антагониста. И в этой пьесе Миллеру как раз и удалось изобразить, как люди склонны двигаться к полярностям и как уязвимость духа доводит до принятия важнейших решений, когда наступает тьма. И такое происходит даже в самых пустяковых ситуациях, как пример она приводит случай из жизни: в тот день, когда было вынесено решение о ее режиссуре, она ходила в школу к дочери, а там как раз сформировалось два разных мнения по части перевода детей в другую школу или продолжения учебы в этой. Идя по коридору, она столкнулась с женщиной, придерживающейся другой точки зрения, и обе они затянули капюшоны потуже, и она тут же подумала: «Вот оно, формирование альянсов».
Дальше она говорит, что это как раз очень свойственно для них на Западе, считать себя исключительно хорошим, а другого плохим, правым / не правым, и это встречается даже в самых либеральных умах. Поэтому пока люди ходят по этой земле – пьеса будет актуальна, так как кроме тенденции занять крайние позиции в нас все равно есть потенциал, как остаться где-то посередине, так и в критический момент найти себя, как это произошло с Джоном Проктором, и для нее в этом сердце пьесы.
Она также обращается к самому языку, которым написана пьеса, к длинным описаниям, которые есть у Миллера, которые до зрителя, скорее всего, (если только их намеренно не зачитать, как делают некоторые режиссеры) не дойдут, но которые будут как бы незримыми и обозначат для аудитории путь, если актеры ответственно подойдут к этому, вплоть до каждого отдельно взятого слова.
Репетиции
В первую очередь Яэль говорит о том, что у них был исключительный кастинг-директор Мэгги Ланн. И она сама выставила в качестве требований лишь несколько вещей: в первую очередь, подчеркнув отличие своего подхода к репетициям от традиционного, а также то, что ее актеры должны отдаваться игре целиком, все тело должно быть задействовано, а не только шея и выше, иначе никак. Но самое главное, что нес для актера выбор участвовать в этой пьесе под ее руководством: готов ли он отправиться в путешествие, готов ли к тому, что будет выглядеть глупо в репетиционном зале, готов ли падать. Речь тут именно не о провалах, а о том, чтобы упасть и подняться. И еще дело было в химии, человек должен был разделять ее желание пойти в это путешествие, разделять ее страсть к тексту, тем более к этому тексту. В итоге были устроены ряд прослушиваний, в которых она искала тех, кто будет по ее сторону, кто поймет, что она хочет сделать, и позволит ей это сделать.
Дальше она рассказывает об Имоджен Найт, работавшей над пластикой актеров. Для нее было очень важно найти человека, который сможет подготовить актеров к тому, что потребует от них Яэль в контексте языка тела, притом здесь была особенность, что ей предстояло работать с англичанами, и они могли не сталкиваться до этого с таким «образом» движений, которые бы потребовались Яэль. С Имоджен они замечательно сработались, каждое утро она устраивала очень сложную и серьезную разминку, и в руки Яэль актеры попадали уже готовые к тому, чтобы импровизировать, создавать образы, выражать текст в движениях.
Говоря о языке тела в целом, Яэль отмечает, что ее видение как раз в том, что все несказанное может быть очень ясно передано телом, и при этом язык обычный можно даже назвать компромиссом, так как мы никогда не сможем сказать то, что можем выразить языком тела, тут же она вспоминает йогу с ее понятием «тонкого тела», которое за границами физического, но зачастую очень реально.
По ее мнению «Суровое испытание» — одна из самых эротичных пьес, ведь эротизм всегда связан с тем, что находится в пределах досягаемости, или вызывает страстное желание, но до этого нельзя дотянуться, тогда в силу вступает воображение, возможность (вероятность), жажда, потеря, безотлагательность и принятие (смирение). В этом контексте она переходит ко второму акту и тому, что происходит между Прокторами, говоря, что это очень задевает ее за живое, а люди иногда вырезают эти моменты, чтобы уместить пьесу в час, чтобы удержать концентрацию зрителя, которая в наши дни меньше, но ведь тут целая история разворачивается на одной кухне. Миллер, по ее мнению, понимал в этом смысле греческих трагиков, как о народе можно сказать по одному домашнему хозяйству – как женщина замешивает хлеб на столе, как муж просит соли или говорит, что все хорошо приправлено, тогда как это не так, но жена так чутко хочет, чтобы так было.
Анна и Ричард, по ее словам, оба добивались понимания этого пространства между ними через множество физических упражнений, часто с использованием стены, к примеру как Ричард тянется к Анне, но может коснуться лишь стены около нее или как они лишь смотрят друг другу в глаза, находятся максимально близко, чтобы чувствовать запах друг друга, но без всякого прикосновения.
В этом есть что-то от идеи брака, которая в современном мире потеряна, в контексте возможности выразить свои чувства, теперь нет таких запретов, а тогда вот такая домашняя «банальность» — единственный выход, единственный источник чувственности в том обществе, построенном на запретах, и те их отношения и есть высокое напряжение, выраженное иначе, чем это было бы сейчас. И по ее мнению, это самый наэлектризованный акт в пьесе.
Она вспоминает, что это было даже в ее диалоге как с Ричардом, так и с Анной, говоря о них, как о потрясающе открытых актерах, с глубокой способностью слушать. Когда они говорили, то дарили друг другу импульсы, способные подстегнуть. У них также, по ее словам, друг с другом естественная химия, аналогично и у него с Самантой. И это все заслуга кастинга, хотя она не устраивала им совместных прослушиваний, но ты видишь и чувствуешь, что представляет собой Ричард, каковы эти женщины, и понимаешь, что нужный заряд создастся, стоит свести их друг с другом, и все это в тишине, в простом взгляде друг на друга даже без прикосновения.
Первое, что коснулось всего каста, за исключением Уильяма Гаанта (из-за его преклонного возраста) – все работали босиком, это было ее первейшее требование, так как она не представляет, как можно создать героя, находясь в своей обуви. Этот контакт с землей должен был найти отражение в дизайне костюмов, и она просила для всех очень тонкие подошвы, в особенности для девочек, так как в этом весь Миллер – в идее, что ты [как актер] исчезаешь.
Дальше она переходит к сценам суда, очень подробно останавливаясь на том, чего пыталась добиться в исполнении молодых актрис – чтобы они смогли выразить вот эту связь с землей и даже с воздухом, чтобы показать, что они буквально могут влиять на какие-то флюиды, витающие в воздухе. Тут же она останавливается на теме колдовства и одержимости демонами – на том, что чаще всего вызывает у нас страх, и опять же, это все должно найти отражение в движениях тела. Мы видим такое, на что, как мы думаем, наше тело не способно, и это внушает трепет и ужас, поэтому, подойдя к кастингу, она искала тех, кто прекрасно танцует, и задерживалась потом с ними дольше остальных на репетициях, добиваясь от них полного отрыва от всяких ограничений, когда каждая может буквально пуститься вскачь. Ей было важно добиться, чтобы девочки внушали страх именно тем, что идет изнутри них, при этом отразить это визуально, чтобы современная аудитория не судила Салем, поверивший глупым девчонкам, а была в таком же благоговейном ужасе, чтобы зрители поняли то пуританское общество. Здесь же она поднимает тему уже настоящих прикосновений, называя это как бы кодом, какой зрители должны расшифровать. Аудитория видит, что прикосновение других к Титубе — как бы признание ее как прокаженной, никакую другую женщину так не коснутся, а на Титубе уже поставлен крест, она одержима. Или как Хейл хватает Абигайль определенным образом – это потому что в этот момент он действительно ощущает в себе право на это. Эти коды призваны дать зрителям понимание той вселенной, и тут она стремилась избежать одного недостатка, который, по ее мнению, часто присущ театру, – недостаток действительно ясного отражения социальных нравов, психологических и физических установок, принятых в общении между людьми в том или ином обществе.
|