Игра с огнём (Продолжение)
В тот памятный день ему рано пришлось закончить дневные лекции. Он был недоволен, занятия прошли неудачно. Ученики слушали вяло и неохотно, самого его без конца отвлекал звон соборного колокола и непривычно громкие голоса на улице. Теперь он возвращался домой перекусить и отдохнуть, — предстоял изнурительный вечерний диспут. Но в этот раз добраться до дома было непросто. С раннего утра на Карфакс валили толпы народу. В окнах богатых домов видны были яркие платья знатных дам и кавалеров, устроивших себе нечто вроде зрительских лож. Даже с крыш гроздьями свешивались люди. Движение на прилегающих улицах стало. Напряжённое ожидание чего-то небывалого прямо-таки висело в воздухе. В возбуждённых блестящих глазах смешивались любопытство, веселье, удивление, страх…
Постепенно толпа смыкалась вокруг, и Роджеру поневоле пришлось остановиться. Он устал и очень спешил, но всеобщее смятение незаметно захлестнуло и его. «Такого столпотворения не было, пожалуй, даже во время приезда короля», — подумал он и пожал плечами: король? А что ему тут делать? После дарования Вольностей он не очень-то любил посещать города.
Наконец в конце одной из улиц появилась нестройная процессия. По мере её приближения гул в толпе горожан усиливался, превращаясь в однообразный рёв. Теперь Роджер видел, что это несколько очень молодых женщин, окружённых плотным кольцом городской стражи. Они брели медленно, опустив головы так низко, что под длинными распущенными, спутанными от грязи и крови волосами с трудом можно было разглядеть лица. Невозможно было сказать, к каким сословиям они принадлежали. Их одежда, вернее, те лохмотья, что от неё остались, мало чем разнилась. Должно быть, раньше их можно было отличить по рукам. Но, привязанные к длинной общей верёвке, руки их были покрыты грязью и страшными следами пыток. Сейчас все они равны перед Богом и тем воплощением ужаса и злобы, которые ещё некоторое время назад назывались людьми.
Толпы по обе стороны процессии и впрямь были страшны. Особенно неистовствовали женщины. Почтенные горожанки, чопорно затянутые в плотные дорогие ткани и по самые подбородки пристойно скрывшие волосы под высокие расшитые чепцы, с криком порывались протиснуться сквозь строй алебард и вцепиться в гривы волос осуждённых. Мужчины вели себя немногим более сдержанно. Они заранее запаслись камнями и гнилыми овощами, и теперь забрасывали несчастных, не трогаясь со своих мест и не обращая внимания на слабые протесты охраны.
Сдерживать исступлённый напор толпы становилось всё труднее. И тут она подняла голову.
Она подняла голову, и Роджер увидел, что она совсем не красива. Наверно, это была единственная дурнушка в унылой цепи пленниц, связанных парами. Но он не мог этого осознать, просто стоял и смотрел.
Вся вина её заключалась, без сомнения, в густых рыжих волосах. Они составляли теперь большую часть её одеяния, — огромный дрожащий поток меди. Сдержанное сострадание в глазах Роджера сменилось волнением. Она приближалась, и он впивался глазами в каждую черту её детского лица, стараясь ничего не пропустить и запомнить. Это почему-то казалось ему очень важным. Он видел её глаза — зелёные и большие, под тяжёлыми веками. Худенькое удлинённое лицо с очень белой кожей, слегка вздёрнутый нос, напряжённо поднятые светлые брови, бескровные губы… Слёзы застыли на её прозрачных щеках перламутровыми бороздками. Она не смотрела на него. Она вообще ни на кого не смотрела. Её взгляд был погружён куда-то внутрь, в себя. Роджер ясно прочёл в этих глазах, что ей не хотелось умирать. И сквозь отчаянье — что-то ещё. Что же, Господи? Понял: стыд! В такую минуту стыд за грязную разобранную нижнюю юбку — единственное, что оставили ей после долгих истязаний. Стыд за то, что её выставили напоказ бесноватой толпе. И она поводила худенькими плечами, чтобы как можно больше волос упало ей на грудь.
Роджер не мог угадать, сколько ей лет, — пятнадцать или двадцать пять, — до того измучено было её лицо. Он заметил, что у многих пленниц в волосах мелькали седые пряди. Страх и боль убили их красоту и в несколько дней приблизили старость и смерть. Эти молодые женщины, бредущие к своему концу с одинаково безучастными лицами, были похожи друг на друга, как кладбищенские надгробия.
Резкий кивок головой — и солнце вновь смешалось с золотыми волосами. Роджер содрогнулся: она была ещё жива! Стыд поддерживал в ней остатки жизни. «Но за какой грех она несёт кару? — спросил он вдруг себя запоздало. За что их всех?.. Неужели их провина в том, что родились красивыми, с гибкими, стройными телами и роскошными волосами? Роджер вдруг вспомнил изваяние святой Екатерины Великомученицы под порталом собора Св. Марина, представил устремлённые ввысь, вытянутые пропорции её бесплотной фигуры. Как она прекрасна в своём суровом целомудрии! Как прекрасна эта девушка в своём тщетном порыве скрыть наготу от нечистых глаз! Воистину, созерцать её нет дьявольского соблазна, ибо в ней есть лишь ангельская чистота…
Он не успел додумать до конца эти свои крамольные мысли. Конвой уже проследовал мимо, толпа встрепенулась, подалась за ним и вынесла Роджера на площадь недалеко от эшафота, которого он поначалу не заметил.
Процессия достигла высокого помоста, и приговорённых тут же развязали и отвели каждую к отдельному столбу. Роджер увидел, что недалеко от эшафота на расстоянии, достаточно безопасном и удалённом, выстроен другой помост, на котором разместились наиболее знатные и почётные граждане города — олдермены, главы цехов, сеньоры, а также настоятели городских и окрестных обителей. В центре на высоком резном кресле под балдахином восседал шериф.
Высокий, плечистый священник, выкликая каждую из осуждённых, ждал, пока её хорошенько привяжут, а затем нараспев оглашал обвинение и приговор суда.
— Девица Джоанна, дочь Кристиана из Сэджера несёт тяжкие и справедливые обвинения в насылании порчи на округу, а также и града, побившего поля о прошлой седмице, и мора, ставшегося четыре весны тому.
Со всех сторон слышались возмущённые возгласы. Чтец, не торопясь, продолжал:
— Дороти, вдова молотобойца Бэртона, что помер от грозовой молнии, несёт на себе тяжкое преступление и обвиняется в сожительстве с диаволом, коего приняла на ложе заместо законного и богоданного супруга…
Роджеру становилось тошно. Он с трудом заставлял себя смотреть церемонию обвинения и невольно больше стал прислушиваться к разговорам вокруг.
Круглый лысый коротышка, перепачканный мукой, возбуждённо и неразборчиво бубнил соседу:
— Ишь ты, диавола соблазнила, а я ей мешок ячменя в долг дал! Вот и твори милосердие, а после припомнят, как диаволице пособничал. Сама-то ячмень взяла, а наш весь градом побила, висельница!
Неподалёку двое монахов в чёрно-белых доминиканских сутанах, не отрываясь и не моргая, смотрели на приготовления. Молча жевали губами. Наконец тот, что пониже, произнёс:
— Верю… Воздастся!
Помолчав немного, добавил, вопрошая соседа:
— Кабы так было, чтоб и свои грехи на неисправимых грешников перенесть?... Разумно сие?
Другой не ответил. Кивнул.
И тут Роджер обратил внимание на очень высокого, сухого и осанистого старика с тревожным выразительным лицом. Обеими руками тот сжимал толстую суковатую палку, налегая на неё всем телом. Старик плакал. Беззвучно, с бесстрастным выражением, не обращая внимания на подозрительные взгляды и не утирая слёз, ручьём заливавших густую бороду. «Вероятно, это отец какой-нибудь порченой», — машинально подумал Роджер. — «А может, у него урожай погиб или невестка родила младенца о двух головах?»
Он заставил себя отвернуться от странного старика и вновь обратил своё внимание на эшафот.
— Герти из Брэдли, не имеющая ни отца ни матери, ни прочих, кто мог наставить и от греха отвратить, носит власы, червонные цветом, что является верным бесовским стигматом, и упомянутым стигматом призывала сатану и склоняла к любви… Дознание, однако, выявило, что до соблазна дело не дошло…
Последние слова заглушил дружный хохот:
— Сам проверял?
— Ещё бы! Упустит он такую возможность!
— Слышь, монах, а дьявол не ревнив?
Площадь сотрясалась громовыми раскатами. Солдаты кинулись было вылавливать бесчинцев, но ряды зрителей плотно смыкались, не давая проникнуть внутрь, отбрасывая вооружённых людей назад, к подножию эшафота.
Роджер больше не чувствовал тычков соседних локтей. Теперь он видел только её — Герти из Брэдли, сироту. Её уже крепко привязали к высокому, грубо оструганному столбу, заломив назад руки. Волосы и плечи её были отведены назад, и Роджер, наконец, увидел её всю. Соединённая с этой своей последней опорой, она как будто обрела силу. Всё её тонкое тело выпрямилось, и Роджеру показалось, что глаза просияли каким-то чудным светом, и в их появилось спокойствие, какое иногда бывает присуще тем, кто покидает этот мир для лучшего. Глядя на неё, Роджер забыл, что сейчас начнётся казнь. Что она уже началась, едва лишь приговорённые взошли на помост. Горящим взглядом он ласкал её хрупкие, полудетские формы и мысленно творил молитву. Ему хотелось опуститься на колени, но он не мог, не должен был этого делать.
В толпе раздались нетерпеливые свистки, когда священник-доминиканец с большим деревянным крестом принялся не спеша обходить приговорённых. Следом шёл другой, гнусавым голосом читая последнее публичное Увещевание:
— …Прими последнюю милость и высшую справедливость отречься от диавольщины, очиститься от скверны и вернуться в лоно святой матери Церкви…
Заунывный тон завораживал, лишал воли, и площадь постепенно затихала, смиряясь перед чарам Увещевания.
— …И коли велика в тебе сила порочная, то будешь ты гореть и пламенеть в геенне огненной до скончания веков…
Голос крепчал, возносился всё сильнее, и ряды людей, как завороженные, теснее и теснее смыкались вокруг помоста. Роджер, стиснутый со всех сторон, едва мог пошевелиться, и молился лишь о том, чтобы всё кончилось как можно быстрее.
— …А ежели отступишься от нечистого и покаешься смиренно и коленопреклоненно, то не опалит тебя огнь карающий, а всеочистит и осенит, и вознесёшься ты одесную…
В руках священника появился факел, и площадь разом отпрянула с возгласом, потому что щедро просмоленная кладка вспыхнула в мгновенье ока. Столб пламени с рёвом взметнулся ввысь, заглушая вопли умирающих, и клубы чёрного дыма немедленно скрыли от глаз тела мучениц. Роджер неотрывно смотрел на огонь, безмерно удивляясь, куда вдруг подевался страх.
Короткое время спустя всё было кончено. На месте казни осталась гора дымящихся брёвен. Ещё несколько мгновений толпа пребывала в молчании, но потом тишину разорвал чей-то истошный крик:
— Миряне! Зрим прах нечистый, правоверные помыслы оскверняющий!
Площадь заволновалась, послышались вопли ужаса, неразборчивые угрозы, первые ряды подались вперёд и в каком-то нечеловеческом самозабвении бросились в самую гущу ещё горячего пепла. Обжигаясь и пачкаясь, люди топтали прах, подбрасывали вверх, стремясь развеять его по ветру… Стража даже не пыталась препятствовать хаосу и лишь выстроилась в каре вокруг помоста для знати, чтобы та могла беспрепятственно покинуть становившееся опасным место.
Почувствовав, что теснота становится нестерпимой, Роджер наконец очнулся. Нужно было выбираться из этого ада, не то толпа непременно раздавит его. Сделать это, впрочем, было непросто. Даже обладая недюжинной силой и высоким ростом, он очень скоро начал выбиваться из сил. А до ближайшей улицы, в которую можно было бы свернуть, было ещё далеко. И тут Роджер вновь увидел того самого странного старика, на которого обратил внимание перед казнью. Старик больше не плакал; грубо орудуя увесистой палкой, он уверенно расталкивал обезумевших людей, стремясь выбраться. Роджеру как-то удалось подобраться к нему со спины, и он, схватив старика за локти и прикрываясь им как щитом, стал с удвоенной силой прокладывать себе дорогу. Старик не сопротивлялся и лишь изредка кряхтел, когда получал удары в ответ. Но как только они с Роджером оказались за пределами бурлящей людской массы, он тут же оттолкнул Роджера и, не оборачиваясь, быстро зашагал прочь.
Продолжение следует