Игра с огнём (Продолжение)
Они шли довольно долго, когда Роджер, наконец, остановился у какой-то двери, вытащил из-за пазухи ключ, слегка повозился, и они оказались внутри. Джулиус огляделся.
— Где мы?
— В харчевне моего хозяина.
Мужчина недоверчиво посмотрел на Роджера.
— Ты не похож на слугу.
Роджер устало улыбнулся.
— Он сдаёт мне комнату наверху.
— Что-то не слыхал я, чтобы хозяева доверяли ключи постояльцам.
Роджер пристроил факел и начал откупоривать ближайшую бочку.
— Где-то должны быть кружки… Ты прав, но вчера он в очередной раз поднял плату за жильё, а я не возражал. Так что он мне вроде как должен.
— А элем он тебя тоже потчует, потому что должен?
— Я часто возвращаюсь, когда все уже спят. Он знает, что я лишнего не возьму.
Какое-то время они пили в полном молчании, не стесняясь разглядывая друг друга. Приглядевшись, Роджер увидел, что тот, кого сначала посчитал стариком, на самом деле мужчина средних лет, едва ли на десять лет старше его самого. Только густые волосы были сплошь седыми и лицо изрезано глубокими морщинами.
— Значит, там была твоя дочь?
В глазах Джулиуса в один миг пронеслись удивление, недоверие, гнев, боль.
— Ты ведь не помнишь её, — зачем спрашиваешь?
— Не помню. Но я запомнил тебя. И с тех пор ты не выходишь у меня из головы.
— С чего это? — теперь Джулиус с растущим подозрением рассматривал странного парня. — Что тебе от меня нужно?
Не дожидаясь ответа, он поднялся, чтобы уйти, но Роджер с умоляющим видом схватил его за локоть.
— Погоди! Я хотел поговорить. С того дня я чувствую, что нет мне покоя. Не сплю, одолевают странные мысли и тревожные видения. Пытаюсь чем-то себя занять, но даже короткий отдых становится кошмаром. Как будто кто околдовал: прихожу по утрам в университет и работаю дни напролёт без отдыха. Только раньше ум мой был уверен, хоть и неповоротлив; теперь же всякие тонкости вижу, всё удаётся, и от учеников отбоя нет, да сомнения замучили. Всё делаю как будто во сне. А когда остаюсь один, вроде как просыпаюсь — и так нестерпимо становится от воспоминаний, что лучше бы и не просыпался… Может, и впрямь было колдовство?
Роджер говорил тихо и воодушевлённо, глядя Джулиусу прямо в глаза, и тот больше не порывался уйти. Но от последних слов сделался мрачен, и Роджер, заметив это, подавленно замолчал, боясь, что долгожданный собеседник теперь уж точно уйдёт. Но мужчина продолжал сидеть, пристально рассматривая его.
— Давно ты в городе?
— С пятнадцати лет. Учиться хотел, — знать, почему языков больше, чем народов на земле, как небесный свод устроен и откуда металлы в земле берутся. Отец ни в какую не соглашался, так я тайком ушёл, когда он на богомолье ходил. Мать знала. Отец так и простил.
— Ну и как — узнал? Про небесный-то свод? — Джулиус смотрел на Роджера одновременно чуть насмешливо и заинтересованно.
— Кое-что. Больше вопросов… Но за ответами дело не станет. А ты мне вот что скажи, — Роджер осмелел и придвинулся к Джулиусу. — Грех ли это — любить мёртвую?
Джулиус замер, не донеся до рта кружку.
— Тебе сколько лет, парень?
Роджер смутился и опустил глаза.
— Весной минуло тридцать один…
— Не рано ли тебе ещё на том свете прелестниц искать? Живых любить надо!
— Не смейся! — Роджер подался вперёд и заговорил горячо и сбивчиво:
— Запала мне тогда в душу рыжая девица. Видел, да? Что в ней было такого, как думаешь? Ах, прости, я глупец, — ты же не мог… Думал, день-другой пройдёт, и отпустит. А нет. Вот и думаю я: любовь это или помрачение? Если помрачение, откуда берутся силы жить дальше? А если любовь — разве можно любить мёртвую? Ведь грех это?
— Я думал, ты скажешь: грех полюбить ведьму.
Роджер ошарашено смотрел на Джулиуса. Его слова лишали надежды и интриговали одновременно.
— Но ведь ты же знаешь, она не ведьма!
— Неважно, что знаю я. Тут я тебе плохой советчик. Ты-то почему думаешь, что она невиновна?
Роджер несколько минут собирался с мыслями.
— Не верю я в колдовство. Не верю, что можно природу заставить подчиняться себе противоестественно. Один лишь Господь в силах делать это, дьяволу же такая сила неподвластна. Иначе сравнялся бы он с Господом, и в мире воцарился бы вечный хаос.
Джулиус беззлобно усмехнулся.
— Что ты мне проповедуешь, словно я школяр! То, что нечистый слаб перед Господом, и без тебя знаю. Ты скажи вот что: если невинных на костёр отправляют, а Господь это допускает, — как это может быть?
— Люди поголовно темны и невежественны…
— И те, кто выносил приговоры, — тоже?
Роджер совсем растерялся.
— Не знаю. Не думал я об этом. Но кажется мне, что у тебя есть какой-то ответ. Расскажи мне.
— Что ты хочешь услышать?
— В чём обвинили твою дочь?
Лицо Джулиуса на миг исказилось гримасой боли и ненависти.
— Её мать не была христианкой. Кто-то проведал, что она полукровка.
— Еврейка?
— Сарацинка.
— Ты был в Святой Земле? — глаза Роджера загорелись. — Как там, расскажи!
Джулиус обречённо выдохнул.
— Что же ты всё-таки хочешь услышать? Про греховность чувств или моё горе? Или про Святую землю?
— А разве это не одно и то же? Не отпущу тебя, пока обо всём не узнаю!
— Что за ночь… — Джулиус в который раз нацедил из бочки. — И откуда ты взялся на мою голову? Хочешь всё знать! Я тоже хотел когда-то. Но я младший сын, и потому мой удел был — служба или монастырь. Я выбрал службу, правда, не из любви к войне. Хотел добраться до Дамаска, — слышал, там железо особое, твёрдости невероятной. Сарацины его «булатом» называют. Думал, по молодости, секрет смогу узнать. Да в Никосии холера случилась, я слёг. Оруженосец мой помер, ухаживая за мной. Как я выжил, не знаю. В себя пришёл — а уж войско не догнать было, да и деньги все на лекарей извёл. Остаться пришлось. А потом оказалось, что и в Никосии есть достойные оружейники. Я решил наняться, чтобы было с чем вернуться домой.
— Ты, благородный человек, решил стать подмастерьем? — Роджер не мог поверить и во все глаза смотрел на Джулиуса. Тот усмехнулся:
— Ну, был ещё один путь — на большую дорогу. Да у варваров законы против воровства больно свирепы. А уж если христианина поймают — верная смерть! А варвары ручного труда не чураются — кузнечное, оружейное дело у них в почёте среди благородных, не то что у нас. Цехов нет, каждый мастер сам по себе. И подмастерьев у них нет, только ученики. Лекарь, что меня на ноги поставил, сказал, к кому пойти, я и решился. К тому времени уж и язык греческий немного понимать начал, варвары его очень уважают.
Роджер зачаровано смотрел на мужчину. Надо же, — и греческий знает! А ему самому едва удалось достать грамматику старогреческого в здешнем скриптории: за немалую плату знакомый переписчик передавал Роджеру частями, и то тайно, — греческий не очень жаловали после раскола Церкви. Джулиус между тем продолжал.
— Так вот, я нанялся помощником к оружейнику, и тот решил сперва приставить меня в кузне к плавильщику. Самое трудное дело, там у них только рабы трудятся — жар от жидкого железа больше всего, глаза и лёгкие выедает в считанные годы. Мастер сказал, если выдержу месяц, возьмёт личным помощником. Там я её и увидел.
За окном медленно светало. Но ни Роджер, ни Джулиус не замечали этого: один — погружённый в воспоминания, другой — захваченный удивительной историей.
— Я, когда впервые в плавильне оказался, думал, живым не уйду. Сущий ад! Жар такой, что в горле горит, и свет от железа жидкого глаза слепит немилосердно. Я и не знал, что такое возможно. Рабов, что там трудились, кормили досыта и спать давали много, а всё равно они жили недолго.
— А рабы были… христиане? — с замиранием сердца спросил Роджер.
— Случалось. — Джулиус кивнул. — Но больше свои. Сарацинки плодовиты, семьи у них большие. Бедняки меньших детей часто продают за долги, чтоб лишних ртов не кормить… У печи, куда меня приставили, работало четверо. Один на мехах, огонь поддерживал, здоровенный парень — тут сила нужна. Другой руду в печь подкладывал. Третий следил, чтобы железо в формы ровно перетекало, без пузырей. А четвёртый…
Джулиус остановился и налил себе ещё эля.
— Четвёртому было сложнее всего. Он следил за тем, чтобы печь равномерно нагревалась, не остывала и не грелась сильнее нужного. Самая опасная работа, — быстро теряешь бдительность и можешь подойти к огню слишком близко. Многие так погибли от ожогов — даже малым сквозняком пламя тут же перебрасывалось на одежду. На эту работу мужчин не ставили — только детей или женщин.
— Они что же, вовсе варвары? — изумился Роджер.
— Мастер говорил мне, что у мужчин чувства не такие деликатные, температуру хуже различают. У женщин и детей кожа тоньше, вот они и чувствуют сильнее. Когда я там оказался, не сразу понял, что один из них — женщина. Точнее, девица. Головы у всех были укутаны, глаза виднелись. Думал — мальчишка. Тоненький такой, шея длинная, плечи острые. Передник из толстой кожи почти до пят закрывал его от жара и рукавицы до локтей. Плохая защита, тяжело в нём. Только после работы, когда он снял тюрбан, увидел, что это девчонка. И пропал…
Было уже совсем светло. Хозяин несколько раз неслышно прошёл мимо них. Роджер сделал ему знак, чтобы не мешал, и тот понимающе кивнул. Джулиус будил воспоминания, и из глубины его глаз подымалась мука.
— Помню, я так удивился, что застыл разинув рот, и другие рабы начали надо мной подсмеиваться. А она шикнула на них, и они присмирели. Чудеса! Это уж потом я узнал, что мастер её старшей поставил. Дар у неё был чувствительный, а без него никакое железо толком не сваришь.
— Она красивая была? — неуверенно спросил Роджер.
Джулиус устало потёр глаза.
— На наших девиц совсем не похожа. Худенькая, росточку небольшого. Косы густые, чёрные, шелковистые. И глаза большущие. Она как посмотрела на меня первый-то раз, в них отблеск остывающей печи отразился. Я и позабыл про всё. Говорю ей: «Сардоника!», а она: «Неправильно. Меня Сардой зовут. Что, запомнить не мог?» А я и не знал вовсе. Это всё глаза чёрные с огненным блеском, как камни сардонические.
— И… что же потом?
— А что потом? Хозяин-то, конечно, сперва ни в какую не соглашался: рабы должны работать, а не шашни крутить с учениками. Но я сказал, что буду работать за ползаработка, и он, наконец, согласился. Я его упросил, чтобы она в мою каморку жить пришла… Только недолго мы были вместе. Работа у печи своё чёрное дело сделала. У Сарды кашель сухой начался. Хозяин заметил, да поздно уже было…
Джулиус надолго замолчал, уставившись в стену. Роджер не решался теребить его вопросами. Наконец тот очнулся и с удивлением посмотрел на Роджера, как будто впервые увидел.
— Парень, да ты из меня всю душу вынул! Как тебе удалось?
— Тебе самому хотелось, чтобы тебя выслушали. Слишком долго ты держал это в себе. Скажу хозяину, чтоб принёс нам поесть. Расскажи, что было дальше.
Продолжение следует.