Моим врагам этот ее высокий штиль низкого производства!

Поскольку в оригинальном тексте много уточнений самого автора, свои я выделила цветом.
«Я знаю, что я продаю»
Ричард Армитидж не только главная горячая штучка «Хоббита» в роли Торина – он практически звезда Голливуда. Ныне же он столкнулся с самой сложной ролью – в «Суровом испытании». Он удовлетворен, сообщил он Тане Голд.
Прошлой ночью Ричарду снова снился сон, где он был обнажен. «Я лежу в постели, – рассказывает он, – и все ждут следующего мига, но я голый, и не могу ничего сделать. Я думаю «а пошло оно все!» и делаю это – но я же голый». Он предполагает, что ходил во сне в поисках полотенец. Он не говорил об этом таким образом – но сказанное однозначно наталкивают на размышления. В его голосе звучит беспокойство.
Армитидж почти что звезда Голливуда. Он исполнил роль Торина Дубощита, мрачного и слишком тепло одетого короля гномов в «Хоббите», третья часть которого – «Битва пяти воинств» – будет показана в декабре. Он также исполнил ведущую роль в предстоящем фильме-катастрофе «Навстречу шторму», где погода убивает народ, пока зритель жует попкорн. (Никаких насмешек. Филипп Сэймур Хоффман, величайший актер своего поколения до тех пор, пока наркотики его не убили, сыграл в нелепом торнадо-фильме 1996 года «Смерч».) Но прежде он сыграл Джона Проктора в постановке «Сурового испытания» Артура Миллера в театре The Old Vic.
Это самая сложная, но интересная роль в его карьере, и его подсознание это знает. Дело происходит в Салеме, штат Массачусетс, во время печально известной охоты на ведьм 1692 года, когда 19 мужчин и женщин были повешены за колдовство на дереве на Галлоуз Хилл
[висельном холме], а один старик был раздавлен на смерть, отказавшись отвечать на предъявленные обвинения. Четырехлетняя девочка, Доркас Гуд, также заключенная в тюрьму по обвинению в колдовстве, видела, как ее мать Сару увели к виселицам, и, согласно свидетельствам, «плакала навзрыд и впадала в бешенство».
Армитидж намеренно, я думаю, ведет себя скрытно. Газетные вырезки, относящиеся к его детству в Лестере, его несчастливые приключения в музыкальном театре и телепрорывы в костюмной драме «Север и Юг», а затем в качестве четверного (кажется) агента в «Призраках» практически ничего мне о нем не говорят. Это лишь остов. Я знаю, что у него имеется интернациональный фан-клуб обожателей, которые обмениваются подробностями того, как обезопасить подписанные фотографии, и которые очень похожи на фанатов Барри Манилоу в своем упорстве и простодушии. И я знаю, что он очень красив, той красотой, которая амбициозным «серьезным» актером может расцениваться как недостаток – ведь коли лик прекрасен, кому есть дело до того, что за ним скрывается?
Он, к примеру, появлялся на экране в роли бухгалтера Гарри – такой себе надувной человеческой куклы, одетой в бренд Boden, – женившегося на героине Доун Фрэнч в «Викарии из Дибли». Бухгалтер Гарри беспрестанно улыбался, вероятно, от смущения. Это была не то чтобы роль, скорее средство отрицания для женщин с проблемами переедания, ведь если толстуха викарий смогла заполучить Армитиджа, разве мы все не сможем?
Проктор, тем не менее, совершенно другое дело. Он небезупречный протагонист, чья интрижка с подростком Абигейл Уилльямс – главной злодейкой драмы – явилась истинным суровым испытанием в этой истории. Отвергнутая Проктором, который женат на «холодной» Элизабет, Абигейл накладывает заклинание с целью убить Элизабет и, чтобы обезопасить себя, обвиняет других в колдовстве. Старые счеты сведены и богобоязненное общество уничтожает самое себя. Проктор крайне редко усмехается.
Армитидж сидит напротив меня в своей гримерке в театре The Old Vic и скрещивает ноги в кресле, слишком маленьком для него. Он высок, бородат (для роли Проктора) и облачен в стильную зеленую интерпретацию того, что, по-моему, должно быть мотоциклетными штанами.
Он говорит, что плачет каждый день. Он называет актерство «опасным спортом». Режиссер постановки Яэль Фарбер из Южной Африканки «толкает» его «к краю пропасти». Все это его будоражит
[позитивно]. Он называет актерство «общественными услугами», а себя «волонтером», что звучит абсурдно и не по-актерски, пока не увидишь «Суровое испытание», как я, и не осознаешь, что по крайней мере в данном случае оба утверждения верны. Другой вид актерства ему менее интересен. «Актерство – это одно дело, – говорит он. – Быть актером – другое». Он никогда не ощущал в себе уверенности «пойти на встречу и продать [себя]». Но он упорно трудился: «Я трудяга; я либо смущаюсь, либо очень бл*** злюсь на людей за то, что отвлекают меня, когда я работаю».
Так что он поднаторел в продажах: «Я знаю,
что я продаю». Он считает красную дорожку «нелепой – так чудно. Как человеческий зоопарк. Актеры как звери в клетках. А люди тыкают пальцами в стекло».
Все это он говорит без тени злобы или жалости к себе, за что я благодарна: кто выдержит слушать рассказы актера о своей несчастной доле? Он просто считает это странным, и так и есть; и я даже тронута, что он говорит подобное, будучи хедлайнером в «Навстречу шторму» от компании Warner Brothers, в связи с чем у него в перспективе тьма этих красных дорожек. «Мы создали эту культуру, где актеры выходят из машин с тонированными стеклами и проходят сквозь двери с табличками над их головами, и это… нет». На его лице недоумение; во время своей первой красной дорожки он потерялся и в итоге оказался не на той стороне «клетки». «Наша суть не в том. Мы становимся лицом друг к другу и исполняем что-то, отражение чего вы, – он он пристально смотрит на меня, – затем узнаете в себе».
Он говорит, что не знает, почему стал актером; или он просто не хочет говорить этого мне. Он находит удовольствие в том, чтобы «ощущать жизнь кожей человека лучшего или худшего, чем я сам. Меня называют отчужденным
[замкнутым, необщительным], я ставлю людей в неловкое положение, потому что я большой или высокий, поэтому я себя сдерживаю, чтобы не смущать людей». Или чтобы не рассказывать им ничего. К примеру, он «не знает», почему не женат, но думает. что хочет детей. (Ему 42 года.) Он застенчив? Говорит, что был раньше, но преодолел это. Он всегда был «долговязым парне в заднем ряду». Говорит, что просто вымахал за одно лето; он не считает себя красивым; и он не старший ребенок в семье. (Актеры редко бывают старшими из детей. Старшим детям не нужны софиты.)
Он не видит
[своей] привлекательности: «Я считаю, что у меня странная внешность. У меня глубокие линии на лбу». Я бросаю взгляд на них украдкой, но он меня забалтывает с легкой паникой в голосе. «Я не должен привлекать к этому внимание, иначе тогда все остальные увидят эту странность».
Лично я считаю, что его отпугнули «Кошки». Он открыл для себя музыкальный театр, будучи совсем юным, после того как сыграл «третьего эльфа слева» в подростковой постановке «Хоббита», где у дракона голова была из папье-маше. Он был хорош
[в «Кошках»] и это окупилось сторицей; в сети до сих пор гуляет фото, на котором он в образе взволнованного полосатого кота с гневным взглядом и шикарными усами пел известную песню о несчастной любви. Он мог прожить всю жизнь, танцуя партии в «Отверженных», «Призраке Оперы» и «Кошках», но такое будущее приводило его в ужас. «Мне вечно говорили улыбаться и делать вид, что я получаю кайф от процесса. А я ловил себя на мысли, что если бы действительно наслаждался, то и улыбался б».
В итоге он проводил время за чтением и просмотром таких драм,
[участвовать в] которых жаждал сам. В 23 года он сбежал в ЛАМДИ, но музыкальный театр настиг его, как отвергнутая любовница. В колледже ему предложили ведущую роль в мюзикле «Волосы», но он отказался. Он предпочел быть частью ансамбля, раз уж это был музыкальный театр; а известный хореограф Джиллиан Линн сказала ему за кулисами «Кошек»: «Это не твое». «Это были первые слова поддержки, дающие уверенность, – говорит он и имитирует голос Линн: «Я тебя вижу. Я тебя вижу».
[«Я вижу это по тебе»?]
Я интересуюсь, ощущает ли он себя объектом сексуального влечения. От заголовков многих газет, особенно после его исполнения роли фабриканта Джона Торнтона в драме «Север и Юг» в 2004 году, так и веяло вожделением. «В “Холодных ступнях”, – говорит он, – вот где я действительно ощущал себя мужским вариантом “горячей штучки”». Это правда. Я посмотрела сериал. Он играл инструктора по плаванию в бассейном комплексе. (В этом случае ему действительно нужны были только полотенца.) И я не посмела упомянуть «Дибли» и сновидения Армитиджа в духе «Darkness of the night»
[песня о ночном кошмаре], – о которых я могу только догадываться, но уверена, что он их стойко пережил, – во время попыток превратить бухгалтера Гарри в нормального персонажа с определенным набором различных ухмылок.
[Есть вероятность, что это предложение переведено не точно, но это лучшее, во что я смогла превратить исходную бредятину конструкцию] Это слишком жестоко. «Я правда очень старался, – говорит он, – создать многогранного персонажа [в «Холодных ступнях»]. Но это было не то, что от меня требовалось».
Не знаю, насколько он счастлив, когда позади уже четыре дня премьерных показов, и он теперь уже минимум наполовину Проктор. На мой вопрос он отвечает: «Я удовлетворен своим недовольством». И цитирует не кого иного, как Филиппа Сэймура Хоффмана: «Когда ты делаешь хорошую работу, ты дышишь свободно». И именно это, по его словам, делает его счастливым.
Лень его злит: «Моя собственная лень. Чужая лень. И непорядочность/недобросовестность. Все те качества, на проявление которых я сам способен. Я склонен лениться и лгать об этом. Страх заставляет меня свирепеть. В «Суровом испытании» есть слова, которые мне довольно трудно произносить». Я умоляю привести пример – «Суровое испытание» является общественным достоянием, не защищенным авторским правом. «Нет, – говорит он. – Вы увидите это в постановке». Я поясняю, что в печатной версии
[интервью] утратится смысл
[его высказывания], но он стоит на своем. И я меняю тему разговора. Это срабатывает. «Хорошо, я приведу одну строку в пример». Он слегка напускает важный вид и произносит: «Разве нет лучшего покаяния, кроме публичного?» И затем: «Будь я камнем, за эти семь месяцев я б раскололся от стыда».
Серьезный человек. Чувствительный человек. Конечно же он не мог оставаться в «Кошках».