|
Сообщение от Реверте
Его отвратительная улыбка стала еще шире.
– Журналистика – такое дело, падре: немножко того, немножко сего… Достаточно хотя бы крупицы правды – и получается материал, который так и просится на обложку. Пусть потом приходится печатать опровержения, дополнительную информацию, зато глядишь – а пару сотен тысяч экземпляров разобрали за неделю, как горячие пирожки.
Куарт презрительно смотрел на него.
– Пару минут назад вы сказали, что ваша религия – это Истина. С большой буквы.
– Я так сказал?.. – Всего презрения Куарта не хватило, чтобы согнать с лица журналиста эту улыбку, непробиваемую, как броня. – Ну, наверняка я ничего не говорил о большой букве, падре.
– Убирайтесь.
Наконец-то Бонафе перестал улыбаться. Он отступил на шаг, подозрительно глядя на острый конец ключа, зажатый в левой руке его собеседника. Куарт вынул из кармана и правую руку с распухшими костяшками пальцев, покрытыми коркой запекшейся крови, и глаза журналиста беспокойно заметались от одной руки священника к другой.
– Убирайтесь отсюда, или я велю вышвырнуть вас. Я даже могу забыть о своем сане и сделать это сам. – Он шагнул к Бонафе; тот отступил еще на два шага. – Пинками.
Журналист слабо запротестовал, не отрывая испуганных глаз от правой руки Куарта:
– Вы не посмеете…
Но он не закончил. В Евангелии описывались подобные прецеденты: изгнание менял из храма и так далее. На эту тему даже имелся весьма выразительный барельеф всего в нескольких метрах отсюда, на дверях мечети, между Святым Петром и Святым Павлом, который, кстати, держал в руке меч. Так что здоровая рука Куарта проволокла журналиста два или три метра, как безвольно болтающуюся тряпичную куклу. Ошеломленный портье, разом проснувшись, наблюдал эту сцену широко открытыми глазами. Растерявшийся, ошалевший от неожиданности Бонафе пытался оправить на себе одежду, когда последний толчок вышвырнул его через открытые двери прямиком на улицу. Его борсетка свалилась с руки и упала на пол. Куарт подобрал ее и, размахнувшись, швырнул к ногам Бонафе.
– Я не желаю вас больше видеть, – сказал он. – Никогда.
В свете уличного фонаря журналист все еще пытался придать себе достойный вид. Руки у него дрожали, волосы растрепались, лицо было бледно от унижения и ярости.
– Мы с вами еще встретимся, – наконец выговорил он трясущимися губами, и голос у него сорвался на почти женский всхлип. – Сукин сын.
Куарту уже приходилось слышать эти слова по отношению к себе, так что он только пожал плечами. После чего повернулся спиной к Бонафе, как бы давая понять, что это дело его больше не касается, и через вестибюль направился к лифту. Портье, все еще не пришедший в себя от изумления, безмолвно взирал на него из-за стойки, с повисшей в воздухе рукой, протянутой к телефону (минуту назад он собрался было вызвать полицию, но его одолели сомнения). Не видел бы собственными глазами – ни за что не поверил бы, говорил его взгляд, в котором читались любопытство и уважение. Ничего себе поп
|