[Кэм]

Они провели там еще неделю. Леголас прикинул, как им возвращаться, и только тогда осознал, что у Даэрбет нет ни платья, ни обуви – они ведь везли ее босой, в одной ночной сорочке.
– Я понимаю, вы боялись не успеть, – вздохнула девушка, – но на обратную дорогу нужно что-то придумать. Я могу сшить себе платье, если материя будет не очень толстая. Возможно, строчки кое-где будут неровными, потому что я не чувствую былой уверенности в руках, но сошью. А вот обувь… Не знаю. Будь сейчас лето – сплела бы сандалии, но тяжелые башмаки мне не под силу.
– С обувью что-нибудь придумаем, – пообещал Леголас, хотя не имел даже представления, как они делаются.
– Тканей много у меня в закромах, голубушка, – подал голос Радагаст. – Займешь свои рученьки работой, быстрее поправишься. Атлас узорчатый найдется на юбку, лен для нижнего платья, бархат для верха, шерсть для плаща – все найдется, все хранится у меня в покое и сохранности. Понравится тебе.
– Что ж, осталось только сшить, – подытожила Даэрбет, с сомнением глядя на свои руки. Конечно, за столь короткий период они не могли отучиться работать, но… Ей не нравилось шить. Ей просто это не нравилось.
– И кажется, голубки, шерсть будет вам не нужна, плащи у меня тоже есть. Загляденье, а не плащи, из козьей шерсти тканы, теплые да мягкие, все вам подмога в дальней дороге! А голубке нашей нельзя больше стыть, ай нельзя.
"Уже лучше," – прикинула Даэрбет. "Ткать не надо, юбку сшить просто, нижнее платье тоже, остается верх… Мне нужен теплый кафтан."
Старик сбегал в одну из своих пристроек, принес ворох ткани – Леголас и Даэрбет уже привыкли, что у Радагаста можно было найти все что угодно, и не спрашивали, откуда что. Девушка выбрала темно-зеленый бархат с золотой вышивкой – она вдруг вспомнила Лоссэдаэн в своем видении… На ней был кафтан совсем несложного покроя.

Небо покрыли рваные сизо-серые тучи, шел снег с дождем, беспощадный ветер рвал и трепал плащ. Трандуил закутался посильнее, и спустился по ступенькам во двор. Где-то сверху скрипнуло окно, и оттуда донеслись обрывки разговоров и смех – на улице в такую погоду делать было нечего, и эльфы теперь проводили генеральную уборку замка после праздника. Мокрый снег налип на кожаные сапоги, а рукава промокли насквозь, когда он наконец дошел до темницы. Дверь была чуть приотворена, в глубине виднелся теплый свет двух факелов. Взявшись за ручку двери, он с силой потянул, и каменная дверь отворилась.
– Тамрос, – тихо позвал он. Эльф даже не обернулся в его сторону. Трандуил развязал тесемки у горла, бросил плащ на стол и вытер рукой лицо. – Как он?
– Плачет, – глухо отозвался Тамрос. – Наверное, уже отходит: три дня назад он и звука не издавал.
– Он говорил что-нибудь?
– Бормочет что-то о страшном огне, прелести и о своих новых друзьях. Я не улавливаю смысла. Пытался его покормить – не стал есть. Взял кусок мяса, повертел, откусил кусок, и положил обратно. А обычно аппетит у него хороший.
Король присмотрелся. Горлум лежал лицом к стене, без движения, и только тихие рыдания издавались в глубине камеры.
– За что ему такое? – прошептал Тамрос, и на мгновение в его серых глазах вспыхнула молния, зажженная болью и гневом.
– Так было нужно, – мягко сказал король. – Митрандир не причинил ему физического вреда, он всего лишь напугал.
– И хорошо напугал, – усмехнулся эльф.
Внезапно раздалось громкое карканье: жирный черный ворон приземлился на окошко камеры, и преспокойно начал чистить перья.
– Я эту птицу уже видел, – промолвил Тамрос. – Она часто прилетает сюда, и всегда приземляется на окно.
Полурослик зашевелился и забормотал что-то.
Ветер еще более усилился, и теперь тающие комья снега швырялись прямо в лицо. Однако он не спешил возвратиться в Арадлинд, а вместо того направился к Лесной реке, где сел на упавшую иву. Он любил это место – отсюда можно было видеть все происходящее во дворе, а самого наблюдателя надежно скрывали от глаз многочисленные кустарники.
То, что поведал ему Митрандир, было невероятно. Настолько невероятно, что похоже было на правду. Митрандир не был уверен точно, но… Возможно, где-то далеко на западе, в глубине далекой страны, в хозяйстве у маленького бериана хранилось… Ему было сложно даже выговорить это… Хранилось великое Кольцо.
Смех становился громче, соперничая силой с порывами пронизывающего ветра. "В какой-то степени мне повезло, что тогда со мной оказался Келлодан… Этот скорее вырвет себе язык, чем заговорит." Король доверял всем своим подданным, но сейчас особенно нуждался в природной холодности Келлодана. Чтобы скрыть. Ставки слишком высоки. Нельзя, чтобы Враг узнал, нельзя, чтобы он проведал, нельзя, чтобы заподозрил что-то – в этом вопросе Трандуил был полностью солидарен с магом. А Келлодан мог скрыть свои сомнения и свой страх, мог притвориться, что ничего не произошло.
Чистый сильный голос перекрыл беспокойное дыхание холодного октябрьского утра.

Темной ночью звездной травы благоухают сильнее.
Вода холодна и жестока – я не могу умереть.

Линдир всегда пел песни собственного сочинения, но сегодня почему-то обратился к старине.

Закрыть глаза и не думать, и память уйдет с туманами,
В листве молодой растворится тоска.
Вода холодна и жестока – я не могу забыть

Горлум оказался тем самым непонятным, внушающим страх существом, на чей след они напали спустя три года после Битвы Пяти Воинств. Он был в Эсгароте, он подслушивал у окна Барда, а потом повернул обратно, к Андуину. А затем попал в Мордор. Сколько же лет он там находился?

О тех, кто ушел вперед, о тех, кто не вернется,
О тех, от кого мы отреклись.

Несколько голосов присоединились к Линдиру, надрывно заплакала флейта, и тягучие звуки песни бросали вызов непогоде. Сначала в нестройном хоре слов было не разобрать, Трандуил припоминал их по памяти.

Много веков пробежало, промчалось.
Кровь запятнала приморский город, родная кровь.
Мечи сломались, пало проклятие,
Позор навеки покрыл славные имена.

А потом голос менестреля вырвался ввысь, зазвучал сильнее, уводя всех за собой, заполняя пространство чем-то чистым и прозрачным, как слеза.

Вода холодна и жестока – она не дала мне проститься,
Братья мои и сестры сгинули в Светлой Земле.

Прав Митрандир или нет, но Горлума надо стеречь в оба глаза. Существо, покинувшее подземелья Барад-Дура, по своей воле или по чужому злому умыслу, уже никогда не станет таким, как прежде.

Нас призывали, мы гибли, руки в кровь окунали,
Но навсегда наше сердце пленила
Жестокая та река…

Тот самый ворон промчался слева, оставляя на свежевыпавшем снегу несколько черных перьев. Бериан говорил что-то о своих новых друзьях, и еще клялся, что Бэггинсы поплатятся. Трандуил вдруг вспомнил слова Гил-Галада, произнесенные незадолго до похода на Мордор: "Не доверяйте же вы никому, ибо в наше время все живое разделилось на два лагеря, на приспешников Света и на служителей Тьмы."
Входная дверь раскрылась, и там показалась остроконечная шляпа. Маг оглянулся по сторонам и направился в конюшню, Трандуил встал и побежал за ним.
– Уже покидаешь нас, Митрандир? – поинтересовался король, как только вошел в помещение. Лирода заржала, приветствуя хозяина.
– Нельзя мне задерживаться, государь, сам знаешь, – бросил Гэндальф в ответ.
– Ну что ж, счастливого пути, – кивнул эльф.
Митрандир выбрал скакуна получше, набросил ему на шею веревку, и вскочил верхом. Глаза под кустистыми седыми бровями прищурились.
– Трандуил, позволь вопрос.
– Еще один?
– Последний, на прощание. Возможно, мы больше не увидимся, а я хочу кое-что узнать. Почему ты отказался войти в Светлый Совет?
Трандуил ответил не сразу. Он подошел к Лироде, погладил ее. Его черные ресницы опустились на синие глаза.
– Там была она, – ответил он, будто через силу.
– Я так и думал, – промолвил маг. – Послушай… Я не знаю, что произошло на каменной пустыне Эрегиона почти пять тысяч лет назад. Это тайна твоя, ее, Келеборна и Келебримбора, и пусть она так и останется тайной. Но носить ненависть в своем сердце, государь, слишком тяжелая ноша в наше время. Рано или поздно тебе придется от нее избавиться.
– Nai, Olorin, – горько усмехнулся Трандуил. – Nai.