[Фред Тевильдо]

***

К сожженному селенью они вышли в полдень. Солнышко пригревало - словно май, а не начало апреля, буковая роща окуталась прозрачной дымкой молодой листвы, золотистые глазки мать-и-мачехи сияли трогательно и доверчиво. Все вокруг было таким светлым, таким мирным, и оттого страшнее казались черная земля и обгорелые печные трубы - то, что осталось от маленького селенья, называвшегося почему-то Ягодное...

Бродяжник сказал : “Подожди меня здесь, хорошо?” и ушел, кажется, еще до того, как Гэндальф ответил. Никаких объяснений за всю дорогу маг от Следопыта так и не дождался - “надо проверить”, вот и все. Гэндальф знал, конечно, что, по обычаям странников, не полагается говорить о ком-либо, как об умершем, если тому нет достоверных свидетельств, но... Дело явно было не только и не столько в дорожных суевериях. Возможно, тот парень-воин, о котором говорили гном и купец, был Бродяжнику другом или родичем - мало ли? “Если он затеет преследовать этих разбойников, до Лихолесья мы и к зиме не доберемся... Мне, конечно, некспеху, однако, и задерживаться не хотелось бы... Что, вот, он пошел выяснять? сколько уж его нет?” Гэндальф вздохнул. Делать было нечего, разве что по округе побродить, да воды набрать - ручей недалеко, и времени это займет, к сожалению, не много. Лагерь они разбили неподалеку от опушки рощи, там, где дорога от Ягодного уходила на Неторный Тракт - красивая дорога, и летом, наверное, по ней очень хорошо ехать, хоть верхом, хоть на телеге... да и пешком тоже... тихо, неспешно, подчиняясь мягким извивам грунтовки...войти в селенье... Н-да. Дожди смоют пепел, и уже скоро обгорелые развалины укроют иван-чай, лопухи какие-нибудь, прочая зелень... И только печные трубы напомнят путнику - вот, мол, было здесь Ягодное, было да быльем поросло... Гэндальф вздохнул, завернулся в плащ и приготовился ждать Бродяжника - и когда он только вернется?

Бродяжник вернулся часа через три - совершенно черный. Нет, даже не в копоти и грязи было дело (всего-то полоска сажи на лбу, верно, волосы убирал, хотя руки и одежда, конечно, перепачканы изрядно), просто казалось: он сам обгорел на этом пожаре. Уходил - легкий, собранный, вернулся измученный, привалился к дереву и сел, словно ноги подломились. Уставился на свои руки. Ясно было, что спрашивать сейчас о чем-то не то, что бессмысленно - жестоко. Впрочем, один вопрос вырвался у Гэндальфа сам собой - нелепый и неуместный:

- Как ты?

Бродяжник поднял голову, но не ответил, будто не понял. Снова принялся разглядывать ладони, потом попытался оттереть грязь - руки дрожали, не слушались, грязь только размазывалась. С минуту Гэндальф смотрел на это безнадежное дело, не выдержал, фыркнул:

- Тут же ручей рядом, что ты мучаешься? - Добавил: - Нет, ну неужели во всей этой деревне не было ни одного колодца?

И тут же пожалел о сказанном.

Наверное, он думал, что кричит - отчаянно, истошно, недостойно, кричит так, что небо слышит, но этого нельзя, и крик надо задавить, не выпустить, иначе можно сойти с ума, он, Бродяжник, просто сойдет с ума, изойдет криком, и ничего, уже ничего не останется... А на деле только закинутое горло дергалось, а так - ни крика из оскаленнного рта, ни слез из-под сжатых век - ничего. Видеть такое было страшно.



_______________________
Ну, что? Это не очень безнадежно? Это имеет смысл продолжать?