[Котенок]

Нет, на всем свете только двое оказывали на нее такое действие. И, перевернув страницу с Виктором, она увидела их обоих – Гарри и Драко, на противоположных страницах разворота. Их имена были набраны по краям страниц изящным шрифтом с завитушками: имя Гарри шло по горизонтали на весь разворот, имя Драко – справа по вертикали, так что буква «р» в конце фамилии Гарри служила одновременно и буквой «р» в имени Драко. Автор статьи без умолку трещал об отношениях между двумя юношами: об их грядущем родстве, о вражде между их колледжами, об истории их соперничества на квидишном поле. Очевидно, в этом году фотографии Гарри было достать труднее (наверное, потому что Гарри пригрозил Колину смертью или исключением, если тот продаст еще хоть один снимок Гарри «Ведьмочке»); все, что им удалось найти – это размытые снимки, сделанные при помощи омниокуляров: Гарри с большого расстояния, Гарри, отвернувший от камеры лицо, закрывающий его рукой, с полускрытым волосами лицом, в надвинутом на глаза капюшоне, прячущийся от колдовского мира.
Фотографии Драко найти было легче. Он любил сниматься, по крайней мере, когда-то. На фотографиях он был точно таким же, как в жизни: с надменно задранным подбородком и вежливым удивлением в глазах, флиртующий с камерой так же, как он флиртовал с девицей-корреспондентом:
Корр.: Что ты хотел бы рассказать о своих интересах?
Д.М.: Я обожаю спелеологию, любовные романы, таскать каноэ волоком, строить палатки из кухонных ножей, натираться пестицидами, оригами и порнографию.
Корр.: Правда?
Д.М.: Ну, на самом деле я считаю, что оригами – скучнейшая штука. Может, я и могу сделать точную модель Хогвартса из десяти кусочков бумаги и спички, но что полезного это принесет нашей расе? Я вас спрашиваю.
Корр.: Ты не мог бы рассказать нам что-нибудь о своих отношениях с Гарри Поттером?
DM: Нет.
Корр.: Ну давай, ну можно хоть что-нибудь? В конце концов, вы так долго были врагами, а теперь станете братьями. Конечно же, вы пытались... ну, типа заключить перемирие?
Д.М.: Ну, иногда мы с ним боремся в голом виде, вымазанные патокой.
Корр.: Правда?
Д.М.: Нет, но разве не забавно было бы, если бы мы и вправду так делали?
Корр.: Чем ты хотел бы заняться, когда вырастешь?
Д.М.: Когда вырасту? (смеется) Когда я вырасту, я хотел бы стать эклерчиком.
Корр.: В смысле - кондитером?
Д.М.: Нет. Именно эклерчиком. Честно говоря, у меня нет каких-то там высоких устремлений. Я человек скромный.
Корр.: Ты уж меня прости, что спорю, но мне ты скромным не кажешься.
Д.М.: Конечно же, я скромный. Я где-то слышал, что скромные люди когда-нибудь получат большое наследство, и когда это случится, я хочу быть поближе к кассе. Чтобы быть таким красавцем, как я, нужна куча денег!
Корр.: Вот, девочки, встречайте. Драко Малфой, семнадцать лет, возможно, самый богатый колдун в Британии. Красавец блондин, язык как бритва, а когда вырастет, он хочет быть эклерчиком. Мы в редакции считаем, что он им уже стал.
Гермиона перевернула страницу и почувствовала слабый укол тоски: там были еще фотографии Драко, вперемешку с другими парнями из списка – он был снят в летней квидишной форме, сверкая голыми руками, бронзовым загаром и ослепительной хулиганской улыбкой, в кулаке был зажат трепещущий снитч. Она не могла смотреть на него без боли – казалось, он был заключен в несокрушимую броню юности и безупречного здоровья. Живой Драко у окна пошевелился во сне, его рука упала с колена на сиденье, и Гермиона увидела что-то странное под срезом перчатки на запястье. Как будто серебряная нить – но перчатки были черными.
Двигаясь как можно плавнее, чтобы не потревожить его, она осторожно оттянула край перчатки. Он снова пошевелился, но не проснулся. Тогда она стянула перчатку совсем. И обомлела.
Рука выглядела ужасно. Ладонь была вымазана засохшей кровью, и от ее основания до пальцев крест-накрест шли два глубоких пореза. Гермиона сразу же поняла, что он пытался избавиться от шрама, двойник которого пересекал ладонь Гарри. И преуспел в этом. Шрам никуда не делся, но, когда рука заживет, ее рисунок изменится навсегда.
- Ох... – чуть слышно прошептала она и натянула перчатку обратно. Чуть касаясь его руки, она сомкнула вокруг нее свои пальцы. Она не могла отделаться от ощущения, что заглянула в запретное. Но в то же время удивления не было. Она, пожалуй, и раньше догадывалась. Такой жест был как раз в его стиле.
Его глаза были закрыты, веки подернулись слабой синевой. Гермиона наклонилась и нежно поцеловала его в висок, туда, где белые волосы переходили во влажную от сна кожу. Драко не пошевелился. «Интересно, что ему снится?» – подумала она.

***

Свадьбу сыграли немедленно, и несколько недель колдун не мог нарадоваться на свою молодую жену. Да, у нее были странные привычки. Она никогда не ела за одним столом с ним – только в своих покоях, в одиночестве. Он никогда не видел ее при свете дня – она жаловалась на редкую аллергию, из-за которой ей лучше не выходить на солнечный свет даже на минуту. Когда он дарил ей золотые украшения, она морщилась и отскакивала с гримасой отвращения на лице, утверждая, что золото вульгарно и некрасиво. Однако серебряные украшения она с благодарностью принимала в любом количестве – и, казалось, особенно любила зеленые самоцветы.
Да, все это было странно, но в его глазах эти маленькие причуды с лихвой искупались ее талантами в других областях. Она оказалась настолько искусна в том, чтобы дарить мужчине наслаждение, что он стал даже избегать слишком частой близости с ней. И все-таки, если бы она не настаивала так твердо на том, чтобы принимать пищу в одиночестве, запершись в своих покоях, он не отходил бы от нее ни на шаг. Он забросил свои занятия, перестал практиковать магию. Молодая жена занимала все его мысли. Даже в снах своих он тонул в океане черных волос, горел под огнем ее угольных глаз, отдавался без остатка успокоительной чувственности ее прикосновений. Он не желал никого и ничего, кроме нее, и не мечтал ни о чем другом.
Что такое? Ты спрашиваешь, любил ли он ее? Хороший вопрос, не правда ли? Пожалуй, ответ зависит от того, как понимать любовь. Тебе кажется, ты можешь сказать мне, что такое любовь? Ты еще дитя, что ты можешь знать об этом? Ну ладно, ладно, не обижайся. Куда ты? Вернись, посиди со мной, под моим плащом. Дай мне руку. Я послушаю. Спрашивай.
Хотел ли он быть с ней все время и каждую минуту? Да, конечно. Думал ли он, что она прекрасна? Вне всякого сомнения. Было ли ему тоскливо, когда ее не было рядом? Бесспорно, тогда ему казалось, что у него как будто отрезали руку. Хотел ли он сохранить ее целиком для себя, чтобы никто другой не получил ее? Да, он убил бы любого, кто прикоснулся бы к ней.
А хотел ли он ей счастья больше, чем себе самому?
Нет, конечно же, нет. Он был Малфой. Так любить Малфои не умеют.

***