[Викки]

* * *

Своим бесконечным нытьём Пьеро надоел всем до такой степени, что от него начали прятаться.
Благо это было несложно - в доме, где комнат было столько, сколько хочешь.

* * *

- А репетиция? - спросила она у Арлекина, в который раз попавшегося ей на пути.
Тот только усмехнулся.

* * *

И действительно, зачем было репетировать им - вечным исполнителям комедии dell’ Arte, марионеткам, облагороженным сознанием собственной значимости, куклам, заставляющим людей плакать и смеяться, сотни раз истекающих клюквенным соком, и всё же остающимися такими же...
Только немного поистрепался белый балахон Пьеро, постоянно съезжала набок и терялась его же чёрная шапочка; прилежная Коломбина, вооружившись ниткой и иголкой и высунув язык от усердия, штопала дыру на рукаве-фонарике, а Арлекин, решивший во что бы то ни было постирать свой пропылившийся за долгие годы лежания в ящике жёлто-красный костюм, с ужасом заметил, что ткань расползается у него в руках.
В старинных шкафах жило столько моли...
Да и трудно ли играть в самих себя, зная наверняка, что смерть на сцене - ненастоящая, кровь - всего лишь клюквенный сок, и бушующие страсти никогда не выжгут тебя изнутри?
«Труднее всего на свете», - сказала бы Коломбина, но мы не будем здесь её слушать.

* * *

Она долго стояла перед зеркалом, выбирая причёску и макияж; египетский стиль, столь любимый ею в повседневной жизни - прямые волосы, схваченные надо лбом цветной лентой и сильно подведённые глаза - был слишком прост для вечера в театре, да и не подходил к итальянской пьеске, которую собирались разыгрывать наши герои.
Нашлось роскошное, шитое золотом, тёмно-багровое платье, и в тон - лёгкая мантилья; не Бог весть что, и не совсем Италия, но уже гораздо ближе к тому, что хотелось.
Мантилья крепилась на высокую, пышную причёску, так что одна проблема решилась сама собой.
Подумав, она решила не краситься.

* * *

В огромном гулком зале одиноко сидят два привидения. Она заходит, настороженно озирается по сторонам.
Раздвигается занавес и гаснет свет.
Привидения сдержанно аплодируют.

* * *

Имеет ли смысл пересказывать этот уже набивший оскомину банальный сюжет, не вошедший в число шести классических именно из-за своей простоты и заезженности - история о двух мужчинах и одной женщине, комических ситуациях и роковом выборе, жалкой обманутой любви и торжестве здравого смысла над романтическими страданиями... Чуть смазанный конец - и Пьеро, и Коломбина остаются лежать на сцене в луже сладкого клюквенного сока.
Модерн? Или просто - модная ныне сентиментальность?
Она никогда не претендовала на лавры театрального критика.
Но - сказать, что это трио играло божественно - значит ничего не сказать.
Эйфория смеха осталась позади, сменившись зловещей мистерией бокового освещения; ей кажется, что лицо Арлекина, вышедшего «на бис», искажено дьявольской усмешкой. Не заглянуть в чёрные провалы глаз...

* * *

Бежать, бежать отсюда, запутываясь в пышной роскоши платья, где-то на повороте теряя мантилью, бежать - куда угодно, оставив ожидание для других глаз, других рук, что будут неторопливо очищать мандарин, роняя корку на проеденный молью ковёр, других сердец - а она и не знала, что у неё есть сердце, но сейчас это открытие нисколько не радует, бежать, задыхаясь, презирая себя за глупость, за доверчивость, за всё сразу - и как она сразу не поняла смысл этих игр? Бежать - наружу, в снег и ветер, способный охладить разгорячённую кожу, но лестница неумолима - раз за разом возвращает её в комнату с чёрными бархатными портьерами, и через открытую дверь, через анфиладу некогда роскошных апартаментов с высокими лепными потолками ей чудятся жёлто-красные сполохи.
Сотая? стотысячная? - попытка приводит к мутному зеркалу, серебряная амальгама местами отстала от деревянной поверхности, но это уже почти выход; она подходит к своему отражению, машинально поправляя складки платья. В тусклом свете всё кажется нереальным: и растрёпанные от долгого бега волосы, и пурпур ткани, и сверкающее золотое шитьё.
Шаг вперёд - ближе к зыбкой поверхности.
Ей это кажется или по зеркалу действительно пробежала рябь, изображение смазано чуть больше, чем полагается, и с каждым мгновением становится всё более расплывчатым, всё менее похожим на неё, и это так странно - смотреть на собственное превращение во что-то непонятное и тревожащее. С быстротой лесного ручья утекает звонкое серебро; тают ледяные узоры, и она закрывает глаза от боли - не вдохнуть.
Мелодия бубенцов сладко вплетается в тишину...

* * *

Тёмный бархат окончательно взрывается жёлтым и красным.
И она уже не может понять - где кончается она и начинается он, всё вокруг теряет свой смысл, дробится и исчезает.
- Смейся, девочка, - шепчет размалёванный рот в перерывах между поцелуями.
Заглянуть в твои глаза и увидеть в них то, что необходимо увидеть в эту минуту - не на этом ли строятся все отношения между мужчиной и женщиной?

* * *

Всё остальное - пыль; едва уловимый запах тлена живёт под обложками, тиснёными золотом и серебром, украшенными драгоценными камнями, диковинными рисунками и разводами плесени.
Всё остальное - пыль, кстати, дорогой, вот тряпка, посмотри, уже давно пора протереть окно; какой ужас, ну просто ничего не видно...
Всё остальное - пыль: зеркало устало отражать что ни попадя, и чешуйки серебра осыпаются на пол, тихонько шурша.
Всё остальное - пыль. И действительно - не был ли этот город, причудливо разбросанный по двум крестообразно пересекающимся дорогам, этот дом с красной черепицей на двускатной крыше и узкой высокой трубой, со старинной роскошной мебелью - словно с антикварных гравюр, с собранием редких и от того ещё более драгоценных книг - всего лишь фантазией, игрой чьего-то воспалённого воображения?

* * *

Она так и не смогла беспечно пожать обнажёнными плечами, на которых в полном беспорядке сплетались лёгкие тени волос.
- Прости меня. Я оказалась слабее, чем думала. Я всего лишь женщина, и даже ваша раскрашенная кукла вполне в состоянии понять, как это мало - и как это много. Ваш странный мирок - наше Зазеркалье, небеса, вывернутые наизнанку, сверхреальность в замкнутом пространстве, ограниченном кулисами и занавесом. Я слишком такая же, как вы. Я слишком люблю эти кружения вокруг да около, слишком хорошо умею уходить от самой себя...
Она осторожно потрогала бубенец двухцветного колпака, брошенного на ковёр. Звон - еле слышный, как будто из-за стены.
- Я ненавижу тебя. Вернее, я ненавижу себя в тебе. Я ненавижу свою ленивую изысканность, свою спокойную насмешку над суетой и скукой этого мира. Своё презрительное отречение от того, что испокон веков считалось важным, свою пустоту, прикрывающуюся сладострастием, свои обнажённые нервы под толстым слоем грима. Я ненавижу тебя, потому что знаю все твои ужимки и гримасы, знаю так хорошо, как будто прожила с тобой под одной крышей не один день, а тысячу лет. Ненавижу твои игры - вернее, наши игры.
Лицо спящего Арлекина на пожелтевшей подушке - невинно-детское, разноцветные тени и причудливо изогнутый карандашный контур тёмных губ лишь подчёркивают бледность - почти белизну - нежной кожи.
- Я ненавижу тебя. Потому что слишком хочу. Но я больше не могу играть. Прости меня. Останься со мной.
Незапланированная слеза падает с ресниц прямо в середину круглого малинового пятна, долженствующего изображать жизнерадостный румянец.

* * *

Из отпечатанного на «Ундервуде»:
«...Зачерпни шершавыми ладонями своё отражение в реке, посмотри, как оно сверкает и дробится, как упущенные брызги падают обратно в воду и сразу же исчезают в спокойной нерезкости зеркального потока. Прикоснись губами к губам того, ирреального себя; выпей до последней капли, мокрыми руками проведи по лицу, пригладь волосы и ступай вверх по течению...
...Твоя судьба - это поиск, моя - ожидание; я плету паутину из слов, мыслей и образов, разворачивая медленный танец на каменном полу, я ловлю лучи звёздного света и вплетаю в его узоры облака и разноцветные тени. Ты идёшь сквозь саги и сказки, сквозь реальность и фантазию, по лесным тропинкам и заасфальтированным дорогам, по поребрикам и трамвайным рельсам, мимо дворцов и хижин, холмов и оврагов...
... И когда твой путь приблизится к завершению, она сама встанет у тебя на дороге - неприступная крепость, которую охраняет непременный огнедышащий дракон; он загадает тебе три загадки, пообещав в случае неудачи искупать тебя в крепостном рву, кишащем крокодилами, или попросту съесть, но ты, конечно же, отгадаешь - ты же знаешь, куда в конце жизни улетают чёрные птицы, где прячут свои сокровища гномы Римейских гор и как зовут маленького и одинокого человечка с Луны. Дракон сам откроет для тебя проржавевшую решётку крепостных ворот, ты пройдёшь внутрь и услышишь звуки песни, которую я напеваю постоянно, когда очередная нить занимает своё место. Ты будешь открывать все двери подряд, пока, наконец, не доберёшься до последней, и, распахнув её, разрушишь заклинание...
...Тогда моя бесконечная пряжа закончится, мы возьмём готовую паутину, накинем её на этот мир и посмотрим, что получится...»