[Анна]

3. Еще до титров, или Сто дней одиночества

Фродо не случайно снится именно то, что происходит с Гэндальфом. Я уже не говорю о том, что для него это пример на будущее: падающий в пропасть Гэндальф не тратит времени на рефлексию по поводу неизбежной гибели, хватает на лету меч и до последней секунды без надежды, но с предельным напряжением сил бьется с Балрогом.

Гэндальф для Фродо – второй после Бильбо и последний учитель.

После Мории Фродо в самом деле страшно одинок.

Собственно говоря, он одинок с того момента, когда увидел еще в Шире назгула. После того, как он по-настоящему понял, что у него есть тяжелая и мрачная тайна, тяжестью которой он не может по-настоящему поделиться ни с кем – чтобы никого ею не обременять.

Однако по умолчанию он принимает, что обо всем знает Гэндальф. Хотя после разговора по дороге к Мории, может быть, он начинает догадываться, что знает о Кольце больше, чем даже и Гэндальф.

Он один на Заверти, где он единственный понимает, проснувшись, чем именно им грозит маленький костерок. Он один вынужден противостоять назгулам, верных друзей отбрасывают в стороны, как мелкие предметы по дороге.

Он одинок на Совете Элронда в Ривенделле. Вроде и Гэндальф рядом, но даже и Гэндальф встает и уходит от Фродо, в нарастающую склоку, спровоцированную Кольцом. Только для одного Фродо – то видение, когда отраженные в Кольце мудрые, но спорящие между собой властители сгорают в ослепительно-золотом огне.

Фродо, принявший решение Гэндальфа и бежавший из Шира в Ривенделл, в самом Ривенделле уже вынужден принимать решение в одиночку и брать все на себя.

Он все время один в отряде, постоянно держится в стороне, несмотря на Сэма, и Мерри с Пиппином, и Арагорна, стеной вставшего за него на Карадрасе, и Боромира, нашедшего единственно возможные слова утешения в Лориэне, даже несмотря на Гэндальфа, который чем дальше в лес, тем больше может лишь дать совет – но решать все равно придется самому.

С какого-то момента одиночество становится не только тяжестью, но и броней. Когда один – тебе легче. Ты отвечаешь только и исключительно за себя. И вообще, одиночество ломает только слабых. Сильных оно укрепляет.

Фродо почти любит свое одиночество.

С другой стороны, Кольцо виртуозно искажает именно благие побуждения. Не слишком ли упорно Фродо стремится отгородиться от друзей, только ли от желания уберечь их от своей личной боли он не пускает внутрь никого из желающих помочь? Нет ли здесь какой-то легчайшей тени, которая потом сгустится в отчетливое темное облачко в сцене с Сэмом в Итилиене – «It's my task! Mine! My own!»

К своей боли он относится почти ревниво. Он даже не поворачивается к встрепенувшемуся на вскрик «Гэндальф!» Сэму, молчит, напрягшись, переполненный горем, а потом говорит то, что принято говорить в этих случаях: «Ничего. Это только сон». И ложится с открытыми глазами, не очень заботясь о том, что Сэма он вряд ли обманул.

Хотя прекрасно знает, что это не просто сон.


4. Перед появлением Горлума

В разговорах Фродо и Сэма начинают звучать новые нотки. Если раньше Фродо говорил с Сэмом серьезно и заботливо, то теперь – тихо и твердо.

«He didn't mean for a lot of things to happen, Sam. But they did».

Очень тактично, очень деликатно, но он напоминает Сэму о том, что время жалоб закончилось.

Может быть, у него просто нет сил вести себя так, как раньше. Но скорее он начинает относиться к Сэму как к взрослому – после того, как Сэм показал себя вполне взрослым на Амон Хен. И требовать с него именно взрослого поведения.

Тем более что тучи сгущаются. Багровый свет Ока здесь, вблизи от Мордора, впервые опаляет Фродо, когда тот в этом – а не в призрачном, вызванном Кольцом – мире. И он хватается за Кольцо почти так же, как сердечники за грудь при внезапной острой боли. И почти так же задыхается.

Сэм понимает. Он ведет себя почти безупречно – не акцентируя свое сочувствие к Фродо, поддерживает смену разговора. Пытается быть по-старому забавным, немного увальнем. «Lembas bread. And look! More lembas bread». Я думаю, что он и дальше шутит – он, восхищавшийся эльфами, знакомый со вкусом лембасов, прикидывается обыкновенным ширским валенком. «I don't usually hold to foreign food, but this elvish stuff is not bad».

Между прочим, этим он проявляет удивительную тонкость чувств.

Он вознагражден потрясающе светлой улыбкой Фродо, почти без горечи, почти по-старому беззаботной, мгновенным возвращением былого тона – заботливого, нежно подшучивающего Фродо.

Это последний момент равновесия на очень долгий срок. Им хорошо сейчас вдвоем – Фродо, ненадолго ощутившему себя там, в счастливой жизни, где еще не было Кольца, и Сэму, смущенно отводящему глаза.

Хотя Сэм все-таки реагирует немного не так, как раньше. В Шире, остановившись у своего личного рубикона, он наивен и беззащитен – и благодарен Фродо за поддержку. Здесь он смущен, помимо прочего, именно возвращением к старому. Он хочет, чтобы Фродо был таким, как прежде. Но чтобы к нему, Сэму, относился уже так, как сейчас.

Сложная эта штука – взросление.