[Умфильбрин]

Я остановился. Вдруг оказалось, что я все еще сжимаю в кулаке монеты, которые дала мне леди Нивьен. Я подумал, что не должен был брать этих денег, и клял себя за оцепенение, напавшее на меня при нашем прощании. Я раскрыл ладонь – там лежало четыре серебряных монеты. Три из них были новенькими коронами. В Вормсе, при разумных тратах, мне хватило бы их на то, чтобы прожить одному примерно месяц.

Четвертая была заметно крупнее и выглядела более старой. Я поднес её к глазам, чтобы рассмотреть получше. Одну её сторону покрывал изящный узор, составленный из переплетений листьев и цветов, на другой стороне был изображен меч над головой птицы, похожей на лебедя. Никогда прежде я не встречал подобной монеты.

Только теперь я обернулся. В сгустившихся сумерках Валуны чернели неясной громадой у дороги, и мне показалось, что я вижу леди Нивьен, стоящую у одного из камней, но, вглядевшись, я понял, что там никого нет, и что моя спутница исчезла так же загадочно, как и появилась. Я вспомнил о том, что постоялый двор моего дяди закрывается с заходом солнца, и решил поспешить. Дорога впереди раздваивалась, и я, следуя совету леди Нивьен, свернул направо. Спустя некоторое время я различил впереди огни в окнах какого-то строения и снова прибавил шаг.

Впереди и слева от меня, сколько хватало глаз, темной стеной простирался Кенсингтонский лес. Я подумал, что теперь, с деньгами, которые дала мне леди Нивьен, я могу позволить себе не задерживаться в Соколиной Чети слишком долго и уже послезавтра смогу вновь двинуться в путь. Надо будет только отыскать какого-нибудь попутчика…интересно, что же такого странного тво-рится в Кенсингтонском лесу и что это за место – Эш-кросс?

От быстрой ходьбы у меня застучало в висках. Надвигающаяся ночь не принесла с собой ни малейшего дуновения ветерка, но навалилась невыносимой ватной духотой. Я остановился, задыхаясь. Голова налилась свинцом и сдела-лась страшно тяжелой. В ушах зашумело, и мне показалось, что я слышу журчание ручейка, выбивающегося из-под приблизившихся неожиданно Валунов. Их огромные глыбы налетели на меня, сбили с ног и бросили в придорожную пыль. В глазах у меня потемнело, я потерял сознание.

Очнулся я спустя несколько минут, когда летняя ночь уже опустилась на землю исчерна-синей темнотой. Я лежал на обочине дороги, лицом вниз, и несколько мгновений не мог сообразить, кто я и где нахожусь. Когда в голове немного прояснилось, я осторожно поднялся и как смог отряхнул одежду. В горле у меня пересохло, горела ссадина на лбу, полученная при падении, но голова была ясной, дышалось легко, и ничего более не напоминало о подступившей ко мне так неожиданно дурноте. Никогда прежде не случалось со мной ничего подобного, и я немного испугался, но вскоре успокоил себя тем, что, по-видимому, сказалась усталость и то, что я с самого утра ничего не ел. При мыс-лях о еде я вспомнил, что до постоялого двора теперь уже совсем недалеко. Постояв еще с минуту и удостоверившись, что чувствую себя вполне сносно, я снова двинулся к горевшим впереди огням.

Соколиная Четь ютилась на двух невысоких, пологих холмах, между ними проходила дорога, по которой я теперь шел. Темные бревенчатые домики уже попрятались в ночную темноту, но у самой дороги, слева, в окнах длинного двухэтажного строения горел свет. Гостиницу, а это, видимо, была она, окружала невысокая бревенчатая ограда, местами досадно покосившаяся. Ворота были широко распахнуты. Из-за ограды доносился близкий гул голосов, где-то в доме играла музыка.

Над воротами, освещенная неровно прикрепленным светильником, покачивалась закопченная вывеска. Сквозь слой сажи на ней можно было различить некоего зверя, стоящего на задних лапах и зажавшего в пасти маленький, некогда желтый, цветок. Надпись под вывеской неуверенно сообщала, что зверь с цветком и есть "Барсук и маргаритка".

Со смешанным чувством радости и страха перед тем, как примет меня дядя, я зашел во двор. Там, занимая почти все свободное место, стояли два фургона, в одном из них горели свечи, на ткани, покрывающей фургон, плясали тени людей, сидящих кругом и, похоже, играющих в кости. Заливисто смеялась женщина.
На крыльце разговаривали двое мужчин, одетых в плащи, шитые из кожаных лоскутов. Это были, по всей видимости, бродячие артисты, фургоны, несомненно, тоже принадлежали им. Заметив меня, они прервали разговор, дружелюбно улыбнулись, сверкнув белыми зубами, и приподняли свои шляпы в знак приветствия. Поклонившись в ответ, я наконец переступил порог "Барсука и маргаритки".