[Анна]

3. Роханский наследник

Признаюсь честно, что RotK для меня в настоящее время не совсем безупречен, потому что в нем мало Эомера. Елки, такой шикарный характер – и сведен к паре эпизодов, причем общение идет по преимуществу со своими роханцами и почему-то с Леголасом (почему именно с ним – как раз понятно, но об этом ниже). Само собою, мне до безумия нравится, когда он, аки берсерк, накушавшийся мухоморов, скачет на орков (а что, есть люди, которым это не нравится?..), причем самое роскошное в том, что мухоморов Эомеру и не надо. Он просто вот такой, пассионарный. Пойди не ринься за таким по крутому склону хоть на какие острия копий – особенно после кратчайшего инструктажа на рыке: «Rohirrim! To the king!!!»

Но где в RotK подзатерялось его великолепное благородство, хотела бы я знать. Потому что в еще театралке ТТТ, в сцене, где он наезжает на трех Охотников силами своей конной сотни (последний термин прошу считать условным), он меня сразу купил и влюбил не тем, что берсерк, а тем, как исключительно честно играет.

В режиссерке ТТТ Эомер появляется несколько иначе, чем в театралке, - с серым, осунувшимся лицом мечется между телами убитых на бродах, ища брата… при этом успев мгновенно оценить обстановку. Эти орки не из Мордора, говорит он с абсолютной уверенностью ДО того, как пинком переворачивает труп орка и предъявляет шлем с Белой Дланью одному из своих людей. Далее находят Теодреда, красивого, хрупкого мальчика с умным тонким лицом… и как у Эомера загораются глаза, когда он понимает, что брат жив… И потом, когда он сам, не доверив никому, везет Теодреда впереди себя на лошади – и обнимает всю дорогу, от него идет столько тепла и любви, что, кажется, тяжело раненный Теодред и не умер во время этой скачки прежде всего из-за заботы и нежности брата.

Кстати. Все это, конечно, скрытая цитата из Толкиена – о том, как привез в Гондор раненого Фарамира Имрахиль. Имрахиля в фильме нет… а эпизод не забыт.

И какое на лице у Эомера жестокое горе – когда приходит Эовин, и он без единого слова дает ей понять, что все безнадежно. Несмотря на все, что он сделал для Теодреда, он не сумел его спасти.

Вообще этот день для Эомера явно из категории особо неблагоприятных: близкая смерть Теодреда, явное безумие Теодена, беззащитность Рохана, а еще – вечное изгнание и оставшаяся в одиночестве сестра, которую он теперь никак, хоть убей, не сможет уберечь от вожделеющего подонка Гримы.

Что ж, вероятно, он хоть немного сбросил напряжение, рубая орков Сарумана. Боюсь, встреть он Охотников до частичной разрядки напряженности, быть бы им… эээ… непонятыми.

Надо думать, не только Эомер, но и его люди, вышвырнутые из Рохана, оттянулись в ночной безумной атаке по полной. Тем не менее на следующий день, когда они возникают из-за горки всей теплой компанией, а земля мощно гудит под копытами верных роханских коней, настроение Эомера, скачущего и ночью, и днем в центре и впереди, явно не слишком улучшилось. В том, как он в буквальном смысле вырывается из круга и наезжает конем на Охотников, видно, как у него – как бы это сказать – чешутся кулаки. Дайте мне кто-нибудь повод, я набью ему морду. Умонастроение отряда примерно аналогичное, хотя они ловят каждый вздох любимого командира – самого большого, самого сильного, самого харизматического… и самого бешеного тоже… и беззаветно любимого… короче, слов там не надо, ребята по скупому жесту руки поймут, что от них требуется. В целом, когда на тебя наезжает сотня бешеных роханцев, самое разумное – по примеру Арагорна быстро поднять повыше пустые руки, сделать максимально безобидное выражение лица и повода не давать.

Мне безумно нравится момент, когда Эомер после реплики Гимли бросает копье, даже не глядя, куда бросает (подхватят), спрыгивает на землю и идет разбираться, попутно решая, можно ли зачесть обмен репликами за повод. Да, пожалуй, и можно, тем более что кулаки чешутся…

Однако Гимли – маленький. И вообще, чужаков всего трое. И Эомер идет на них без оружия в руках. Хочет драться – но при этом инстинктивно уравнивает силы.

Благородство в подкорке. Люблю эту семью. Рыцари.

Вот только он не предвидел, что Леголас тоже на грани, после многодневного проплыва, трехдневной пробежки и прочих испытаний последних дней. К тому же, насколько я понимаю, по эльфийскому счету Леголас еще молодой и по-юношески импульсивный. И вообще, по его мнению, разницу в росте поводом считать не следует, и, дабы поубедительнее обосновать свою точку зрения, он быстренько целится точно в прорезь шлема Эомера.

А ведь не выстрелил, хотя мог. Причем по той же причине – инстинктивно и благородно уравнивая силы. И хотя Леголас с Эомером секунду смотрят друг на друга с яростным гневом, это – отношения честных и равных противников. Отличная основа для крепкой дружбы в будущем.

Ну а потом Арагорн объясняет Эомеру, кто они и откуда – и делает это так, что выглядят объяснения не признаком слабости, а шагом навстречу. И одновременно мягким советом слегка прикрутить эмоции.

Кстати, мы друзья твоего короля. И твоей страны.

Да? Хорошо. Эомер снимает шлем и встряхивает волосами, надменно поджав губы. Между прочим, не представляясь. Чай, не маленькие, сами должны понять, с кем имеют дело. И выглядит это тоже шагом навстречу… ну… почти шагом. Скорее, конечно, царским жестом, милостиво позволяющим приблизиться. И отряд, чутко реагируя на перемены настроения командира, опускает копья.

Однако то, что говорит Эомер дальше, имеет странный оттенок противоречия – что-то объясняя, уже открывшись, он по-прежнему высокомерен и недоверчив, ноздри раздувает, в глазах непроходящая ярость, и в каждого из Охотников он вглядывается поочередно – особенно долго, гневно и испытующе останавливаясь на Леголасе. Кстати, именно в этот момент он упоминает о шпионах Сарумана. Эльфы как шпионы Сарумана… логики нуль, зато какой сочный намек вышел…

Но Арагорн к этому моменту уже словил, что здесь имеют место не столько гнев и ярость сами по себе, сколько гнев и ярость от непереносимой боли. И если он начинал с упрека и некоторого осуждения, то теперь почти сочувствует – и вообще говорит все мягче. Особенно после слов «мои люди были изгнаны из Рохана». Мы не шпионы, говорит он спокойно и мягко, отвечая на незаданный вопрос Эомера. И, кстати, Эомер подпускает его к себе все ближе и ближе с каждой репликой – в свое, как говорят психологи, личное пространство.

Окончательно гнев Эомера на этих троих, попавшихся под горячую руку, гаснет после того, как выясняются неожиданные последствия ночной схватки. Да, он виноват. Нет, этого нельзя было избежать. Но – да, он виноват без вины. И он просит прощения у гнома, на которого только что готов был кинуться с голыми руками, – и видит, как высокомерный эльф, опустив глаза, потеряв все высокомерие, вслепую, отчаянно протягивает руку, чтобы дотронуться до Арагорна. Ища спасения от той же жгучей боли потери, что гонит самого Эомера.

Что толку от слов. Эомер решает мгновенно – подзывает и отдает лошадей. При этом дав понять, что потерял в этой схватке людей из отряда. Своих и любимых. Но – эти лошади вам нужны, пусть ваш путь будет с ними немного легче. Чем могу… Прощайте.

И все-таки он не выдерживает – в последний момент доверяется, говорит этому странному и все понявшему без слов Арагорну, уже после прощального кивка, уже надев шлем, вернувшись к профобязанностям командира, по-прежнему пытаясь спрятать боль за высокомерным тоном, - о том, как безнадежен в это время любой путь вообще (а в подтексте – как самому тяжело)… и, едва договорив, дает команду и срывается с места. Своих эмоций он стесняется. А еще он человек действия.

Ему легче в движении. Может быть, будет не так больно.

Вряд ли, но может быть.

Хочу RotK SEE, вот что.