[Анна]

7. Наместник и его сын


Очень грустно, что Денэтор пережил свое величие.

Его, величия, не могло не быть – хотя бы потому, что не может быть другим человек, ради которого такие исключительные сыновья жертвуют собой, отдавая отцу все – и даже свою смерть.

Фарамир уходит в безнадежную атаку на Осгилиат, чтобы отцу было легче держаться – и держать город. Это одна из причин, о другой поговорим позднее.

Боромир… Он тоже уходит погибать по приказу отца. А еще дарит ему преданность Пиппина – последнее свидетельство своей любви и преданности, последний отблеск своего света… дошедший до Денэтора уже после смерти сына.

Оба сына очень любят Денэтора. Несмотря ни на что.

Они никуда не делись, следы прошлого великолепия. Как умен Денэтор, как быстро и правильно он разгадывает игру Гэндальфа – и в своей жестко-иронической речи, разоблачая уловки, говорит о главном: если ты требуешь от меня, чтобы я был твоим щитом от тьмы с Востока, имей хотя бы совесть играть честно.

У него прекрасное лицо, когда Пиппин предлагает ему свою жизнь. Можно во многом упрекнуть Наместника, но его благородство и великодушие несомненны: Денэтор не только не упрекает Пиппина в том, что за него, никчемного невысоклика, погиб его любимый и много лет пестованный наследник, - ему в принципе в голову такое не могло бы прийти.

Да, в сцене, когда он принимает у Пиппина присягу, он частично играет на Фарамира – посмотри, сын, на мое справедливое воздаяние. «Fealty with love… valor with honor… disloyalty with vengeance». Однако вопреки громко декларируемой справедливости, глаза у Денэтора, глядящего с трона на Пиппина, вовсе не холодно-справедливые. Они – добрые. Особенно когда Пиппин спотыкается, забыв заученные слова… даже жмурится от страха. И тогда Денэтор улыбается ему. И улыбка уже для одного Пиппина – а не предназначена для того, чтобы побольнее уколоть одиноко стоящего поодаль, подчеркнуто отстраненного отцом Фарамира.

И как страшно, когда за добротой следует безжалостная отсылка сына и его людей на смерть.

Впрочем, насколько она безжалостна?

Денэтор всегда и всем принципиально глядит в глаза, когда говорит. Не отводя взора – как бы страшно ни было то, что говорит ему собеседник. Как бы ни было страшно то, что он собирается ответить. Когда он, почти сломленный горем, поднимает глаза, полные слез, на Гэндальфа, он их уже не опускает, противостоя воле Белого Мага не просто упорно – на равных. Взгляд у него тяжелый, властный, неотрывный и немигающий. Позволить себе упасть на трон и бессильно уронить голову он может только тогда, когда Гэндальф с Пиппином уходят.

Взглядом он цепко держит собеседника. И силу своего взгляда знает. Это неизменное правило.

Есть только одно исключение: Денэтор не смотрит на Фарамира, когда они говорят в последний раз. Вернее, он регулярно смотрит куда угодно – только не на Фарамира.

Это он-то, не опустивший глаз перед Гэндальфом, - боится встретить взгляд сына.

Дважды он взглядывает в сторону Фарамира – когда формально продолжает то, что обещал Пиппину (хвост за хвост, глаз за глаз)… но совсем, абсолютно другим, чем с Пиппином, голосом. Жестким. Яростно сухим.

Да, только взгляды получаются оба раза краткими. Очевидно, потому, что он раскладывает себе на подносе еду. Кисточка винограда, ягодки-помидорчики… ну понятно, без контроля зрения такую сложную процедуру не выполнишь. Диалог из четырех реплик (от «I do not think we should so lightly abandon the outer defences» до «My lord, Osgiliath is overrun») ведется при полной сосредоточенности Наместника на блюде с едой. Какая она удобная, эта еда.

Первый раз свой тяжелый немигающий взгляд он по-настоящему фиксирует на сыне, говоря: «Much must be risked in war». И снова опускает глаза, бросая нечто красненькое и кругленькое на тарелку (надо думать, если бы не посмотрел на руки, то промахнулся). Но дело начато, сказано А, надо говорить и Б и додавливать ситуацию до конца… и взор-то поднимать. «Is there a captain here who still has the courage to do his lord's will?»

Они смотрят друг на друга немигающими глазами – как они все-таки иногда похожи… регулярно забывая про Пиппина и прочие окружающие предметы. Есть только они. И тень Боромира между ними.

Не могу избавиться от ощущения, что Денэтор провоцирует сына на вспышку. Сам Денэтор, видимо, частенько работает по принципу «Мне больно – пойду-ка я сделаю больно кому-нибудь еще».

Фарамир на Запретном Пруду явно повторяет отца. Может быть, не в первый раз.

Если бы он сказал что-нибудь жесткое, Денэтору было бы легче отсылать сына на смерть. Но то, что говорит Фарамир, он говорит совсем иначе, чем Денэтор. Он вообще тихий, замкнутый, сдержанный человек – и в ТТТ вся длинная сцена на Хеннет-Аннун была сделана тихо и абсолютно душераздирающе, причем самая страшная сцена фильма… и здесь все тоже мягко, ненавязчиво, без лишних слов…

Так мог бы сказать Фродо. Так говорил Фродо – в их тяжелом разговоре на Хеннет-Аннун. Жестокие вещи… и совсем не жестоко. Еще один ответ на незаданный вопрос. «You wish now that our places have been exchanged. That I had died and Boromir had lived». В голосе и глазах Фарамира не гнев. Совсем другое чувство. И понимание. И несокрушимая верность.

И желание умереть, чтобы ожил любимый брат.

И тоска.

С этой секунды Денэтор посмотрит на сына только один раз. Когда тот пойдет к двери – ему в спину. Сил смотреть в эти любящие, преданные, тоскующие глаза у него больше нет. Нет сил видеть, как Фарамир после «Yes, I wish that» - самого жестокого, что он вообще слышал в своей жизни от отца, - измученный до предела, борется со слезами… и все-таки не срывается.

Он принимает поручение – после напоминания о воинском долге. Потому что сын или не сын, но он военный, и есть такая вещь, как воинский долг. Что, собственно говоря, он может сделать? Затеять мятеж? Свергнуть Денэтора? Попросту отказаться от выполнения стопроцентно гибельного задания? Все это… мягко говоря – не ко времени. Он только что из боя, больше суток удерживал Осгилиат, терял своих людей, отступал с ними под черной тенью с неба… он не понаслышке знает, как близко к стенам Минас-Тирита подступила война. Он не имеет права отказаться. «Where does my allegiance lie, if not here?»

Он идет умирать по приказу Денэтора, чтобы не отказались потом стоять насмерть по приказу того же Денэтора другие защитники города. И это – вторая и главная причина. Кроме любви к отцу и стремления любой ценой облегчить тяжесть на плечах Наместника.

Однако, уходя выполнять свой долг, он уже не может не напомнить в ответ о долге самого Наместника.

«Since you're robbed of Boromir, I will do what I can in his stead».

Ты потерял Боромира, ты теряешь меня… продержись хотя бы сам. Город остается на тебе. Ты – сердце его обороны.

Денэтор сидит неподвижно, держа в руке кубок с красным камнем и глядя перед собой. Кажется, даже не дыша. И его настигает самое тяжелое, что могло в этом разговоре случиться: Фарамир очень сдержанно и мягко дает понять, что любит и прощает его. И несмотря ни на что, верен отцу.

«If I should return, think better of me, father».

«That will depend on the manner of your return», - отвечает тихо Денэтор, для которого очень, очень важно, чтобы сын наконец ушел. И только тогда наконец поднимает на Фарамира глаза, когда тот уже в дверях, и лица сына он не увидит.

Они оба знают, что Фарамир не вернется.