[Анна]

8. Денэтор и Фарамир

Но что вообще за бред творится – Денэтор крышей едет? Или параноидальная чистка кадров а-ля наши предвоенные годы? Или Фарамир такой никудышный военачальник, что им и пожертвовать не жаль?

Третья причина отпадает сразу. В активе Фарамира умная атака в Итилиене на мумаков. На рохиррим под Минас-Тиритом топает где-то восемнадцать-девятнадцать зверей, учитывая двух погибших в итилиенском бою – уничтожено так около десяти процентов танковых сил противника. Для маленького отряда рейнджеров – отличный результат, для командира – прекрасное тактическое решение.

Осгилиат Фарамир, как говаривали в сводках Информбюро, «под натиском превосходящих сил противника», держит не два-три часа, а более суток, судя по гондорским маякам. Маяки передают сигнал примерно сутки, с утра и до утра. Все это время, с предрассветного времени одного дня примерно до полудня другого Фарамир обороняет Осгилиат и лишь затем отступает, чтобы спасти остатки людей. Как он в этом похож на Теодена и отличается от отца… спасти своих. Людей он жалеет, это к себе безжалостен – едва прискакав в город, все еще с черной тенью ужаса в глазах, не отдышавшись, говорит Гэндальфу только о деле. Об обороне – и о Фродо.

Скорее всего, потом на верную смерть, на Осгилиат он повел только тех, кто пошел с ним добровольно.

Правда, я думаю, что его люди за ним пошли все.

Насчет чистки кадров – тоже безумие. Когда Денэтор говорит о преданных ему капитанах, в зале один Фарамир, и потом, когда Гэндальф берет на себя командование обороной города, других кандидатур как-то в принципе не возникает. Боромир не вернулся, гондорец, обозначенный в скрипте как Мадрил, бывший для Фарамира не то наставником, не то большим другом, не то тем и другим, убит в Осгилиате. Уничтожить последнего толкового командира? Причем абсолютно преданного начальнику – да еще и собственного сына? Как минимум странно.

Что касается версии о том, что Денэтор невменяем и сам не понимает, что делает, то мне как-то больше кажется, что он не сумасшедший, а в глубокой депрессии. Он неадекватен в своих поступках – это да. Но безумный человек, или, скажем, человек, просто вымещающий на сыне свою боль, не станет прятать от него глаз и каменеть лицом, чтобы по нему прочесть ничего нельзя было. А главное – он не будет реагировать во время атаки на Осгилиат так, как реагирует Денэтор.

Он не чувствует вкуса пищи, не слышит, что поет Пиппин, - сцена построена так, чтобы было видно: он там, с ними, с сыном и его людьми.

Их провожают, как смертников. Они такие и есть. Фарамир идет на смерть – и ведет свой отряд на смерть – ради того, чтобы другие воины по приказу Денэтора сложили головы, но не отступили, выполняя приказ и до последнего защищая жителей Минас-Тирита. Этих самых женщин с южноитальянскими скорбными лицами мадонн и сицилийскими платками на волосах, женщин с яркими влажными глазами, бросающих под копыта коней уходящих воинов ветки каких-то грустных цветов.

Между прочим, Фарамир-всадник в этой сцене – точная реплика конной статуи короля перед воротами.

И когда ворота открываются, отряд выезжает во тьму навстречу смерти.

Растянуться цепочкой с военной точки зрения неправильно. Но здесь дело совсем не в военной логике – это очередная экранизация не буквы, но духа. Тонкая цепочка людей, тонкая преграда человеческих жизней, которая прикрывает Белый Город.

Они идут без Эстель. На долге и чести.

Сокрушают их молча, под песню Пиппина. Это выглядит так же страшно, как Фродо, который глохнет в Осгилиате.

Денэтор не ест, а швыряет еду в рот. Дрожащими руками. И давится едой, не чувствуя ее вкуса. Он не в зале – он там, с ними, с мальчиками.

Это Пиппин думает, что Денэтор сжирает жизнь сына. Но не только Пиппину кажется, что Денэтор в крови Фарамира. Денэтору тоже так кажется.

Точнее, он твердо это знает.

Они оба там, в атаке смертников, – и Гэндальф, который сидит без сил один в каком-то дворике, тоже там.

Безжалостная сцена, безжалостная ко всем – к гибнущим гондорцам, к Пиппину и особенно к Денэтору.

Он отсылает сына в эту безнадежную атаку, будучи вменяем и отлично зная, что делает. Атака на Осгилиат – это и месть себе, и месть Фарамиру… но прежде всего это такой жестокий дар Фарамиру… Денэтор по-настоящему виноват не в ненависти к сыну, сына он как раз очень любит. Он виноват в том, что, все более погружаясь в свою депрессию, все время настойчиво решает за Фарамира, как именно тот должен умереть.

Сам Денэтор хочет умереть с той минуты, как узнает о гибели Боромира. Младшему сыну он дарит ту смерть, которой хотел бы сам… и на которую не имеет права. Дар уйти в бою, быстро, не видя, как размалывают в порошок великий и любимый Белый Город.

Он говорит: «Yes, I wish that»… Чьей смерти он желал бы на самом деле вместо смерти Боромира? Да своей, конечно… именно чтобы погиб он, Наместник, но был жив Боромир…

Когда Денэтору сообщают, что вернулся Фарамир, он, потеряв всю свою подчеркнутую малоподвижность, забыв о поддержании достоинства, бежит как безумный по ступенькам лестницы, беспомощно размахивая руками… и именно тут понятно, какой на самом деле он горячий и вспыльчивый человек. Но, собственно, зачем он бежит? И откуда потом бездна самого черного, самого ужасного отчаяния?

Он на мгновение поверил, что сын жив и вернулся. И бежит, чтобы увидеть его – оставшегося, несмотря ни на что, в живых, любимого, родного… сказать ему об этом, обнять, может быть, просить прощения… «Faramir!.. Say not that he has fallen!..» Будь Фарамир в этот момент в сознании, все еще могло бы повернуться иначе. Но случилось так, как случилось.

Все, что происходит дальше, есть состояние аффекта. Денэтор в ловушке собственной депрессии и уверен, что Фарамир мертв. Все кончено. Вот теперь – все действительно кончено. То, ради чего пошел на смерть Фарамир, для Денэтора перестает иметь значение. Надежды больше нет. Подойдя к краю площадки, он видит те же смерть и тьму, в которые выезжал отряд Фарамира, – и несметные полчища Саурона. У него вырываются слова о том, что все потеряно. Что Рохан и Теоден предали и не придут (так… однако же, он на это очень надеялся…). И поскольку в душе у него все навсегда и безнадежно сломано, он хочет сломать все вокруг себя. В том числе и оборону города.

И это надо немедленно прекратить.

Фактически в этот момент Гэндальф не просто затыкает неадекватные вопли Наместника – он его смещает с должности и берет на себя руководство обороной. И, надо сказать, особых возражений ни у кого из гондорцев нет.

Возможно, для них, как и для меня, подобный лидер совершенно перестает быть приемлемым, когда в отчаянной ситуации не выполняет свой долг и начинает сеять панику. Нет уж. При всем моем понимании трагедии Наместника – здесь вариантов быть не может. На войне не бывает ссылок на депрессию. Не те ставки. Отвечаешь - отвечай. Взвалил на себя - волоки. И если ты потребовал от других их жизней, соизволь тогда не пожалеть и своих тонких нервов.

Или – иди и, никому не мешая, закончи свою жизнь, как ты хочешь. Но не ударяйся в публичную истерику.

Так что с фактически свергнутым Денэтором, пока остальные гондорцы бьются за Минас-Тирит, остаются только люди его личной охраны. Человек шесть или восемь. Судя по всему, Берегондов среди них нет, вояки они невеликие, патриоты тоже… иначе не понесли бы носилки с еще дышащим Фарамиром в Усыпальницу и не возвели бы костерок, а отправились на стены вместе с теми, кто там стоит насмерть, еще не зная, что рохиррим все-таки придут.

Крайняя степень депрессии – это самоуничтожение. Оно сопровождается наслаждением определенного рода, типа выполнения наказания, назначенного самому себе. Денэтор все обставляет исключительно торжественно. К нему даже возвращаются на некоторое время осанка и достоинство. Он величественным жестом все еще могучей руки вышвыривает Пиппина, как котенка, за дверь Усыпальницы и дает ему, между прочим, одновременно с освобождением от службы, и объяснение, и практический совет: «Go now and die in what way seems best for you». Иди и умри, как тебе нравится. А мне не мешай уйти так, как нравится мне. И не путайся больше под ногами.

Нет, он все-таки хорошо к Пиппину относится. Даже сейчас.

Самоубийство с целью самонаказания обставляется как театральное действо – медленно, торжественно и помпезно. Дрова, масло, фанатическая выдержка, предвкушение боли. Роскошное черное одеяние. Размеренные жесты. И при этом – бесконечно нежное прикосновение к щеке сына.

Сценарий рушат Гэндальф с тем же неизменным Пиппином. С жестоким и счастливым лицом Денэтор бросает факел на костер. Гэндальф сбрасывает Денэтора с костра не просто для того, чтобы он не мешал Пиппину Фарамира вытаскивать – он и Денэтора до определенной степени пытается спасти. То, что происходит потом, происходит помимо воли Гэндальфа. Денэтор падает в огонь, и боль ожогов приводит его в себя, вырывает из боли душевной.

Последнее, что он произносит перед смертью, - когда еще говорит, а не кричит от дикой боли, - это имя сына. Так же, как последнее слово умирающего Теодена – имя Эовин.

Имена любимых детей.