Цитата:
Первоначальное сообщение от Radio_Weiss Ну и постарел, да-с, май прешесс. 
Удивительно было бы, если бы я сейчас перечитывал наилюбимейшего Карлсона и не менее наилюбимейшего Ш.Холмса, нес па?
|
Сссовсем ссстарые сстали, прелесссть моя, ссстарые и циничные
. Карлсссон нассс уже не уссстраивает, нам Леви-Ссстроссса подавай
.
А я вот "Алису в Стране Чудес" после Делеза чуть не наизусть выучила. Рудневский Винни в сравнении с "Логикой смысла" или "To Stop a Bandersnatch" Марка Берштейна - "с живой картины список бледный"
. Кстати, Wonderland - типично борхесовское местечко, тебе не кажется?
Вот из так называемой сюжетной литературы - и здесь ты безоговорочно прав - вырасти можно, поскольку ничего принципиально нового ее перечитывание не принесет, а первое (и, как правило, яркое) впечатление смажет. Степень же зависимости от эзотериков определяется, на мой скромный взгляд, широтой читательского кругозора (с обретением последней вырастаешь и из них) и читательской же впечатлительностью (золотыми церковнославянскими буквами: ИМХО).
Теперь о постмодернизме. Естественно, я хочу о нем поговорить! Редкая птица долетит до середины Днепра, не каркнув хоть разочек по этому животрепещущему поводу. А поскольку, благодаря Васиным ссылкам, у нас появился повод для полемики
, сразу же хочу прояснить ситуацию.
В отечественном литературоведении, по моим личным наблюдениям, отношение к постмодернизму колеблется от брезгливого к панибратскому с небольшой прослойкой благоговеющих по центру. Скептики (Зверев, Затонский и дры) оценивают его (постмодернизм, то есть) с железобетонных академических позиций, стоически выискивая в образчиках буржуинского творчества темы, идеи и моральные месседжи и не без удовольствия констатируя факт глубочайшего духовного кризиса западной культуры на том только основании, что ничего из вышеперечисленного в оном творчестве не обнаруживают. Впрочем, чрезмерное упрощение (в духе рудневского "постмодернизм есть кич" или корневской "игры на грани стеба") едва ли не хуже, свидетельством чему - стада доморощенных "постмодернистов", наивно полагающих высокий процент заимствований на квадратный сантиметр печатного текста достаточным условием для зачисления себя в когорту избранных
. Между тем, "интертекстуальность, как открыл нам Бахтин" (С) Корнев и "интертекстуальность, как ее видят Кристева и Барт" далеко не одно и то же. Что касается немногочисленных благоговеющих (той же Скоропановой, к примеру), то, как правило, страшно далеки они от народа, ибо количество зубодробительных терминов в их весьма и весьма достойных статьях зачастую превосходит все допустимые рамки.
Рецензии, любезно предоставленые Васей, как раз и отражают всю сложность ситуации, а фигура Пелевина в этих непростых условиях вырастает до поистине эпических масштабов. Парадокс же в том, что эпический масштаб и постмодернизм все равно что "творчество и трезвость - две вещи несовместны". Пелевин не нуждается в пьедестале, который столь активно сооружает для него в "Столкновении пустот" Сергей Корнев. Еще меньше нуждается он в одеянии пророка или профессорской мантии. А уж отдающие нафталином дифирамбы вроде "даже лучшие представители Запада, даже Умберто Эко кажется по сравнению с ним всего лишь скучным и надоедливым болтуном" ему, Пелевину, тем паче ни к чему, ибо местечковое чванство еще никого не красило. "Чапаев и Пустота" - вещь, несомненно, достойная и останется таковой без натужных попыток критика раскрыть "всю глубину наших глубин" в противовес порхающему и поверхностному постмодернизму западному. Убей бог, не вижу, чем пелевинский дзен-буддизм лучше средневековой схоластики Эко в том же "Имени розы". Впрочем, разгадка кроется в до неприличия пафосной фразе о вечно юном Востоке, "обрядившемся в ветхие одежды Запада, чтобы посрамить его убогую старческую мудрость". С такими, не побоюсь этого слова, залежавшимися клише к постмодернизму, в силу принципиальной космополитичности последнего, подходить нельзя, тем более что постулируемая Корневым уникальность Пелевина блекнет на фоне того же Хеллера, Митчелла или Уэльбека.
И напоследок. Автор рецензии настойчиво прочит Пелевина в классики. Классической, если верить Хэмингуэю, называется та литература, о которой все говорят, но никто не читает. Аналогия - вещь ненадежная, но...
вы можете не помнить, в чем соль ерофеевских "Петушков", зато едва ли забудете "слезу комсомолки". И в этом - высший пилотаж писателя-постмодерниста.