[Саламандра]

Еще один любимый мной персонаж – Рон Уизли.
События, так стремительно развернувшиеся, после того, как в замок Волдеморта была доставлена Гермиона, потом, появление в замке Гарри и этого его хвостика Малфоя, их борьба с Волдемортом и Пожирателями Смерти и их победное возвращение в Школу, казалось, полностью стерли разлом в отношениях между Роном и Гарри. Гарри был благодарен Рону, за то, что он спас Гермиону. И Рон ни за что не признался бы ему сейчас, что тогда, меньше всего он думал о благодарностях Гарри. Внешне все шло, как будто и не было никакой ссоры, как будто они всегда оставались друзьями.
Но чуткая душа Рона говорила ему о том, каким одиноким он себя ощущает возле счастливых Гарри и Гермионы. И это вызывало в нем огромный комплекс вины. Его не покидало ощущение, что Гермиона не будет до конца счастлива с Гарри. И он молился о том, чтобы это говорил в нем его эгоизм, а не его пророческий дар.
Он видел, что и его маленькая милая сестренка, его Джинни, тоже не находит себе места. И Рон, чтобы забыть о собственных недозволенных чувствах, посвятил себя тому, чтобы помочь ей справиться с её душевными переживаниями. Его бесило, что причиной этих переживаний был этот чертов Малфой. Да что они все вообще в нем нашли? Его Джинни по уши влюблена в него. И его Гермиона. И его Гарри…
Рон ненавидел свой пророческий дар. Он ассоциировался у него исключительно с насилием, которое совершал над ним Волдеморт, чтобы пробудить в нем его. Он делал все, чтобы этот дар никогда больше не проявлялся. Он не хотел увидеть конец света. Чтобы уйти от грустных мыслей и тягостных воспоминаний, Рон решил заняться алхимией. Почему именно ей? Наверное, он выбрал самый сложный для себя предмет, чтобы максимально загрузить свой разум и не оставлять в нем место для посторонних раздумий. И неожиданно для самого себя, зельеварение затянуло его. Ему действительно было интересно. Он уже не воспринимал слова профессора Снэйпа о возможности разлить по флаконам славу и закупорить смерть, как чванливое хвастовство. Он вдруг почувствовал, что на самом деле может это. Он пришел к профессору, с просьбой дать ему несколько дополнительных уроков. Профессор был так удивлен, что не выплеснул на него и половины того яда, который Рон приготовился выслушать в свой адрес. И согласился дать ему эти уроки.
Занимаясь с Уизли, профессор был поражен вдруг открывшимся в нем талантом. Этот бестолковый Уизли иногда быстрее самого мастера зелий угадывал необходимый компонент, всегда точно подбирал дозировку, а его разработки новых зелий были так оригинальны, что Снэйп, почитавший зельеварение за высшее искусство, не мог не признать у него открывшегося дара. Они стали увлеченно работать вместе. Совместная работа сблизила их, мастерство каждого заставляло их уважать друг друга. Конечно, Снэйп никогда бы не сказал Уизли, что считает его более искусным мастером зелий, нежели даже он сам. А Рон и не нуждался в таких признаниях, отдавая дань уважения опыту и мастерству профессора.
Они подружились настолько, что однажды нелюдимый профессор Снэйп вдруг предложил Рону, который болтался, снимая жильё где придется и не очень-то заботясь о его удобстве, переехать жить в его особнячок. Теперь они жили и работали вместе, днем занимаясь алхимией, а по вечерам играя в волшебные шахматы и слушая превосходную коллекцию джаза, собранную профессором.
В проживании в одном доме с профессором было и еще одно удобство, не связанное с совместной работой. Рона почему-то очень любили женщины. Они буквально затаскивали его в свои постели. Надо, правда, сказать, что он никогда и не возражал. Зачем? «Если женщина просит…». Но ни одна его связь не длилась больше полугода. Он не хотел врать ни себе, ни женщинам, которые его любили. Он не любил их. Для него всегда существовала только одна…И совместное проживание с профессором, гарантировало его от того, что какая-нибудь его эксцентричная поклонница вдруг заявится к нему на порог со своими вещами.
Он довольно часто виделся с друзьями. Они с профессором иногда устраивали джазовые вечеринки, на которых Рону, во имя дружбы с профессором, приходилось терпеть присутствие Малфоя, а профессору, из любви к Рону, появление Поттера.
Правда, Малфой не вызывал у него теперь такого сильного отвращения, как раньше. На удивление, он оказался прекрасным отцом, а Рон очень любил племянников. Кроме того, Джинни кажется была счастлива с ним, и ради этого, Рон был почти готов простить Драко его противные утонченные манеры, его гадкое растягивание слов, его дурацкие изысканные наряды («Вот еще, павлин!») и то, что он навсегда занял место между ним и Гарри, его лучшим другом.

(Самое трудное – это Гермиона. Не потому, что я не вижу её будущего, но по тому, что за тем, что кажется очевидным, кроется еще столько такого, в чем она боится признаться даже себе самой, что сомневаюсь, хватит ли моего очень скромного писательского таланта, чтобы описать это.)