[Helgaxorx]

Грима возвратился в свои покои затемно – на малом совете он говорил, практически, за Теодена. Конунг мог только произнести: «Приветствую вас, доблестные му... му...» - старик махнул рукой и отвернулся. Язык не подчинялся государю Ристании, как и вся страна – потихоньку разворовывалась казна, подати собирались в карманы самих сборщиков, рыцари чудили кто как хотел, нимало не заботясь о защите отечества, дороги стали непроезжими от засилья разбойников. Поговаривали, что сенешаль Эомер, в обиде из-за незаслуженной им опалы, предпочитал дразнить сарумановых воинов на границе, чем исполнять свои прямые обязанности. В самом Эдорасе было еще сносно жить, а степь стала ареной мелких, но от этого не менее разорительных стычек. Основные данники государственной казны – мелкие хозяева, владеющие каждый не более чем двумя-тремя табунами, парой сотен овец, еще могли защитить себя от разбойников, но не от набегов более сильных соседей – и разорялись. Хорошо еще конунг договорился с Саруманом о мире и беспрепятственной торговле, и Грима фактически создал еще одну государственную казну – под своим присмотром. Подати собирались теперь не монетами, а скакунами, табуны, сопровождаемые верными слугами Гримы, перегонялись к границе, где их и покупали сарумановы люди. Золото (а другим он не брал) возвращалось в Медусельд, только не в сокровищницу, а в личные запас Гримы. Нет, он не был жаден! Он уже стар, и ему много не надо, разве чистая сорочка поутру, да кусок мягкого хлеба с кружкой кобыльего молока... Больной желудок и вконец развалившиеся зубы испортили ему последнее удовольствие в жизни – вкусно поесть, а выпивку он никогда не любил. Еще год назад он изредка навещал хохотушку Эрну, но теперь при мысли о ней ему становилось тоскливо. Внешняя роскошь не привлекала его никогда, убранство покоев было более чем скромное, и не из-за того, что таился – просто никогда не понимал пользы ненужных вещей. Он был с посольством у Сарумана, и восхищался этим великим человеком, а тот был настоящий аскет. Правда, поговаривали, что Саруман живет с орчихами, как с любовницами, но, на его взгляд, это было полнейшею чушью – человек, не спавший по две-три ночи подряд, мечтает о постели вовсе не как о месте для ласк. В глазах властителя Изенгарда светилась воля к власти – и Грима его понимал. Что такое, в сущности, деньги, земли и табуны? Не более, чем только средство. Такое же, как для кузнеца – его молот и раскаленное докрасна железо, для скудельника – глина, для строителя – бревна и камень. Средство преобразования жизни, средство творчества, если хотите. Только творишь не из мертвой материи, а из живого материала – народа, страны. Создать великое государство – для этого можно сделаться и жуликом, и даже... да, он стал и шпионом... Его регулярные сообщения о положеньи в Рохане, конечно, нельзя было назвать верноподданническим поведением, и, узнай о том Теоден, темницы ему не миновать, но Грима, верный своим принципам, никогда и никому не говорил всей правды – только ту, что была ему выгодна. И вот, теперь в его руках золото, причем достаточно, чтобы набрать не одну сотню неразборчивых в средствах отчаянных рубак, и с наемной армией окоротить вышедшее из повиновения рыцарство. После – обязать к охране границ, к выплате полновесных податей, к тому, наконец, чтобы провести оросительные каналы от Энтовош, и выращивать самим необходимый для государственной безопасности хлеб. Тогда можно будет потягаться и с Саруманом, тем более что у того прав на Изенгард, как у последнего бастарда – кукиш с мякишем. Но эта девчонка! Как она только смеет нарушать его планы? Как она только может помыслить об этом? Призывать какого-то дунаданского князька, потомка побочной линии Элендилей, занять место немощного конунга! Предлагать – о, где только ее девичья гордость! – свою руку и сердце! И все царство в придачу... Да, прямо как в сказке – чем дальше, тем... тем – чуднее. Нет, прав он, тысячу раз прав, что оставил себе то письмо, где говорится об этом. А девчонку? Девчонку надо поскорее выдать замуж – пусть мужу угождает, а не строит из себя спасительницу древней Ристании. Это ж надо – Белая Дева! Ох, и найдет он ей женишка... а воспротивится, так вот оно, это письмо – а с ним и власть над ее – и рукою, и сердцем. Что же до Теодена... не мешало бы вывести его из каждодневного пьянства, а то, не приведи валар, еще окочурится спьяну... Женщину, ему, что ли, подсунуть? Пусть не любовница (для этого конунг, пожалуй что, стар), так хоть – сиделка. Свежая, спелая, яркая, словно цветок. Каких конунг предпочитает – блондинок, брюнеток? Рыженьких? Кажется, именно рыжих. Рыжую, пышную, с сияющим взглядом... Что, мало таких влачат жалкое существование и даже не мечтают оказаться при дворе? Не оскудела еще красавицами Ристания, только свисни...